Книга Над темной водой, страница 124 – Алексей Макеев, Николай Леонов

Гуров сел на стул у стены, в сторонке от стола. Его роль сегодня — наблюдатель. Крячко будет вести допрос, а он — читать между строк, ловить микрожесты, те невидимые трещины в поведении, которые часто говорят больше, чем слова. Он открыл тонкую папку с материалами на Артема Пономарева. Фото молодого человека, двадцати семи лет, круглолицего, с испуганными глазами на служебном снимке. Данные: повар ресторана «Императорский вкус», стаж три года, ранее не судим, проживает в общежитии. И главное — улики, найденные в его шкафчике в подсобке для мойщиков: медицинская карта Верещагина из частной клиники и бытовой блендер со следами токсина «Эпсилон-12» на ноже.

Гуров отложил папку, сцепил пальцы на коленях. Его взгляд уперся в серую стену, но видел он не ее, а внутреннюю логику этой подставы. Медкарта и блендер. Два предмета, которые в официальной версии должны были сложиться в простую картинку: завистливый повар, узнав о болезни шефа, решает ускорить его кончину, подмешивает яд в пищу. Примитивно, глупо, но удобно. Слишком удобно. Именно это и било в глаза. Подстава была грубой, рассчитанной на ленивого следователя, который схватится за первую очевидную версию и побежит с ней докладывать о раскрытии. Но почему именно эти предметы? Медкарта — чтобы указать на знание уязвимости жертвы. Блендер — чтобы дать орудие преступления. Все в одной упаковке, как идеальный подарочный набор. И это было ошибкой. Настоящий убийца, тот самый химик-виртуоз, никогда бы не стал оставлять такие очевидные, сцепленные между собой улики. Он действовал бы точечно, стерильно. А здесь… здесь чувствовалась вторая рука. Рука того, кому нужно было не просто убить, а быстро «закрыть» дело, указав на конкретного «виноватого». Не на самого Пономарева даже, а на идею бытового, мелкого преступления. Чтобы отвести взгляд от чего-то большего. Эта мысль заставила Гурова внутренне напрячься. Они имели дело не с одним преступником, а как минимум с двумя уровнями: мастером, который изготовил яд, и режиссером, который организовал подставу. И второй, возможно, был даже опаснее первого своей циничной прагматичностью.

— Ведут, — тихо сказал Крячко, услышав шаги за дверью.

Дверь открылась. Конвоир, пожилой прапорщик, ввел в кабинет молодого человека в синей казенной робе. Артем Пономарев казался еще моложе своих лет. Бледный, с темными кругами под глазами, он двигался скованно, будто боялся сделать лишний шаг. Его взгляд метнулся к Крячко, затем к Гурову, и в нем не было ненависти или вызова — только животный, неприкрытый страх. Страх загнанного в угол зверька, который не понимает, почему на него охотятся.

— Садись, — указал Крячко на стул напротив. Его голос был не грубым, но и не мягким — профессионально-нейтральным.

Пономарев послушно опустился на стул, положил ладони на колени. Пальцы у него дрожали. Конвоир вышел, закрыв дверь. В кабинете повисла тишина, нарушаемая только шипением диктофона.

— Пономарев Артем Сергеевич? — начал Крячко, глядя в бумаги.

— Да… я. — Голос у парня был сиплым, сорванным.

— Ты знаешь, почему ты здесь?

— Мне сказали… что я подозреваюсь в убийстве шефа. Олега Игоревича. Но я не делал этого! Клянусь! — Слова вырвались у него единым надрывным потоком. Он схватился за край стола, костяшки пальцев побелели.