Книга Над темной водой, страница 202 – Алексей Макеев, Николай Леонов

— Давайте начнем с того, что не требует ваших комментариев, Дмитрий Александрович, — сказал Гуров, доставая из папки первый документ. — С фактов. Вот тендерная документация холдинга Al Wasl Emirates Hospitality. Вот итоговая таблица оценок. Ваш проект, как вы знаете, набрал восемьдесят девять баллов. Проект шеф-повара Олега Верещагина — девяносто четыре. Разница в пять баллов. Пять баллов решили судьбу контракта на пятьсот пятьдесят тысяч евро. Вы проиграли. Верещагин выиграл. Это объективная реальность, зафиксированная документально.

Он положил лист с таблицей на стол так, чтобы Макаров мог его видеть. Тот скользнул по нему взглядом, не меняя выражения лица.

— Далее, — продолжил Гуров, кладя следующий документ. — Контракт № X-204/DU. Подписи, печати. Факт заключения. Деньги должны были поступить на счет ООО «Императорский вкус» в течение месяца после подписания. Для вас это не только удар по репутации, но и прямая финансовая потеря. Сумма, достойная того, чтобы ради нее пойти на крайние меры. Особенно для человека, привыкшего побеждать. Это мотив. Корпоративный, расчетливый, лишенный эмоций. Вы не ревновали, вы считали.

— Это ваши домыслы, — наконец произнес Макаров, все еще глядя в окно. — Тендеры проигрывают и выигрывают. Это бизнес. Из-за каждого проигранного контракта не устраивают охоту на людей. Ваши улики, если они у вас есть, — косвенные. А косвенных улик недостаточно для обвинения в убийстве. Мои адвокаты разнесут эту вашу «доказательную базу» в суде за пять минут.

В его голосе звучала не злоба, а холодная, надменная уверенность. Он говорил как человек, который знает цену словам на бумаге и цену влиянию в коридорах власти. Он верил, что «косвенные улики» — это всего лишь слова, за которыми последуют звонки «нужных людей» и давление на следствие. Он не видел в Гурове угрозы, видел бюрократа, которого можно задавить. Гуров зафиксировал эту реакцию. Она была предсказуема. Макаров был продуктом своей среды: он мыслил категориями сделок, договоренностей, административного ресурса. Сама мысль о том, что его могут взять «на бумаге», казалась ему абсурдной. В этой уверенности и таилась его главная ошибка. Он недооценивал упрямство процедуры, когда ее приводит в движение такой человек, как Гуров.

— Мы вернемся к вопросу улик, — сказал Гуров спокойно. — Но сначала давайте закончим с мотивом. После проигрыша тендера вы предприняли ряд действий. Заказали химико-гастрономическую экспертизу для Верещагина — якобы по рекомендации. Получили доступ к его медицинским данным, включая информацию о редкой аллергии. Одновременно с этим через подставные лица приобрели лабораторное оборудование: роторный испаритель, точные весы, кварцевую посуду. Это тоже факты, подтвержденные накладными и показаниями. Вы готовились. Это был не импульс, а спланированная операция.

Макаров медленно повернул голову, и в его глазах впервые мелькнуло нечто похожее на интерес, смешанный с раздражением.

— Вы описываете стандартную деятельность любого шефа, увлеченного молекулярной кухней. Оборудование — для экспериментов. Рекомендация по экспертизе — жест доброй воли коллеге. Вы строите теорию на песке, полковник. И это печально.

В комнате воцарилась тишина. Гуров отложил документы в сторону. Он смотрел на Макарова, а в голове его проносилась четкая, как математическая формула, мысль. Цинизм этого человека был фундаментален. Он не просто врал — он жил в иной системе координат, где преступление было лишь еще одним инструментом бизнеса, а закон — досадной формальностью, которую можно обойти. Его уверенность зиждилась на вере в то, что система гнила насквозь, что у каждого есть цена. Гурову нужно было доказать обратное. Не словами, не угрозами. Фактом. Единственным, неоспоримым, материальным фактом, который прорвется сквозь любую систему координат и любую веру. Таким фактом могла быть только прямая связь между Макаровым и приготовлением яда. Все остальное — мотив, покупка оборудования, даже перчатки — он мог объяснять, отрицать, запутывать. Но лицо на кадре, его лицо в момент преступления, было абсолютным аргументом. Оно превращало теорию в реальность. И сейчас, перед тем как предъявить этот аргумент, Гуров ощущал не волнение, а холодную, почти безэмоциональную ясность. Закон в его руках был чистым инструментом. И сейчас он должен был нанести им точный, неотразимый удар.