Книга Роковой 53-й. Смертельные игры, страница 161 – Елена Прудникова

…Так кто оно поименно, это «бывшее руководство», которое практиковало «широкое применение различных способов пыток»?

Это явно не Рюмин. Полковник начал «дело врачей», да — но набрало оно обороты, в том числе и по части применения пыток, уже после его ухода из МГБ. Игнатьев? Но, насколько известно, события 12–13 ноября довели его до сердечного приступа, так что 14-го он отправился в больницу и на работу вышел только 27 января, о чем доложил Сталину. Естественно, и этот документ странный, как почти все в этом деле. Предыдущие его докладные выдержаны в четко деловом стиле, и тут вдруг он принялся распинаться. «С решениями ЦК КПСС по вопросам МГБ ознакомился, хорошо продумал, понял их и вижу в них огромную помощь со стороны ЦК работникам органов МГБ…» «Вместе с парторганизациями и членами Коллегии мы сосредоточиваем все внимание и усилия на том, чтобы, на основе честного выполнения решений ЦК и Ваших указаний, в короткий срок навести порядок…» Из четырех абзацев письма три — вот такая галиматья, которую в Политбюро не терпели.

Как Игнатьев ухитрился, угодив в больницу 14 ноября, 15-го отправить письмо Сталину, а приступив к работе 27 января, 19-го инструктировать «комсомольский десант» — вопрос не ко мне.

Так кто все-таки отвечает за царивший в МГБ беспредел? Рюмин, покинувший органы на следующий день после начала пыток? Игнатьев, отлеживавшийся в кремлевской больнице? Или, может быть, Миронов со своими сержантами-надзирателями?

А ведь 13 января «дело врачей», по уверениям чекистов, уже было формально закончено, потому что появилась знаменитая передовая в «Правде».

Так кто?

В этом деле есть еще один нюанс. Вчерашний партиец — недостаточный авторитет для работников МГБ, чтобы заставить их нарушать закон. Тем более что все, до последнего сержанта, отлично знали, а то и помнили, что сделали с их коллегами, пытавшими арестованных по приказу другого «вчерашнего партийца», и как поступили с ним самим те же Сталин и Берия, которые и сейчас сидели в Кремле. Со времени этой беспримерной расправы прошло меньше пятнадцати лет, и власть не переменилась! Сталин, может, и постарел, но Берия-то был явно вменяем и полон сил.

Должен был существовать в команде некто, похлопавший министра по плечу, промолвив утешительно что-нибудь вроде: «Не горюй, товарищ нарком, все сделаем!» А может статься, и посоветовавший ему удалиться куда-нибудь на время, не путаться под руками — заболеть, к примеру. А потом этот «кто-то» собрал следователей и заявил: «Ну, ребята, а теперь будем слушать меня!»

Надо искать этого «кого-то», опытного, даже матерого чекиста. Ибо после ухода Рюмина в действиях МГБ появляется особого, ежовского свойства профессионализм. Дела начинают раскручиваться по старым проверенным рецептам тридцать седьмого года. И кандидаты на эту роль существуют — причем сразу двое.

…В отсутствие Игнатьева спецсообщения для Сталина подписывали его первые заместители. Их было двое, оба Сергеи: Гоглидзе и Огольцов. Мимо них творящийся в МГБ беспредел пройти никак не мог. И тут начинается ведьмина пряжа.

Официально считается (и даже вошло в справочник «Лубянка»), что Огольцов был замом «по разведывательным делам», а Гоглидзе — «по остальным делам». Странно вообще видеть такую формулировку в справочнике — в органах всегда четко оговаривается, кто за что отвечает, а не «по всем остальным»… Уборщицы тоже подведомственны товарищу Гоглидзе?