Книга Другие американцы, страница 101 – Лайла Лалами

— Знаешь, – сказала она через минуту, – еще не поздно пойти учиться на юриста.

— Что?

— Ты еще молода, Нора. Три года быстро пролетят. И к тому же с теми деньгами, которые оставил тебе отец, ты сможешь поступить на юридический факультет.

— О чем ты говоришь, мам? Зачем снова поднимать эту тему?

— Затем, что ты можешь стать прекрасным юристом, я не сомневаюсь в этом. Вчера соседи рассказали мне, что их дочь Джессика сдала экзамены и может теперь работать адвокатом. Помнишь, как она просила тебя помочь ей с домашним заданием по математике? Без тебя она не могла справиться, а теперь смотри, чего она добилась. Она юрист! Она будет работать в крупной фирме в Сан-Диего!

Так вот почему мама предложила мне пройтись по магазинам. Не для того, чтобы провести со мной время, а чтобы убедить меня начать нормальную карьеру, стать такой же, как Сальма, или как Джессика, или как кто-то еще. Этот разговор происходил не в первый раз. Мы много раз обсуждали мое будущее, с тех пор как я бросила медицину и решила изучать музыку. Сама мысль о том, что мы будем снова спорить об этом здесь, в обувном отделе большого магазина, была для меня невыносимой. Мамабыла невыносима.

Только что я жалела маму и осуждала предательство отца, и вот за одно мгновенье все переменилось. Ну и что, что папа поступил плохо, зато он никогда не хотел, чтобы я стала кем-то другим. Он бы не заманивал меня в ловушку, как мама, не заставлял бы отказаться от единственного, что придает смысл моей жизни. Его любовь дарила свободу. А мать превращала любовь в войну. Каждый день она вела эту войну, чтобы превратить меня в кого-то нового, кого-то лучшего. Даже если бы я выбрала медицину либо юриспруденцию или училась бы в какой-нибудь бизнес-школе, мама всегда нашла бы что-то еще, что нужно было бы во мне исправить, и обязательно сказала бы мне об этом. Больше всего меня выводило из себя то, что с моей сестрой мама вела себя совсем по-другому. Сальма всегда все делала правильно.

Я сбросила черные туфли и примерила коричневые босоножки. Очень удобные, идеальная обувь для лета.

— Возьму эти, – сказала я.

Обратно из Палм-Дезерт мы ехали молча. Как бы радостно ни начался этот день, он был омрачен ссорой; я с нетерпением ждала, когда снова останусь одна. Я высадила маму у дома и, помахав ей на прощанье, выехала обратно на шоссе. Наступила вторая половина дня, и тротуары были пусты. Проезжая мимо магазина, торгующего игрушками для праздников, я внезапно вспомнила, что на восьмой день рождения отец купил мне пиньяту, и вновь ощутила резкую боль оттого, что его больше нет рядом. Потом заехала в магазин за молоком и чуть не разрыдалась, уловив запах папиного лосьона после бритья от одного из покупателей. Даже когда я вошла в домик, мне вспомнилось вдруг, как вместе мы ходили в поход, в Уиллоу-Хоул. Мне так его не хватало.

Первое, что ты видишь, когда просыпаешься, – это сумка с надписью «Pan Am», свисающая с маминого плеча. Она бело-голубая с дыркой в углу. Ты на руках у отца, все еще сонная, и, когда он выносит тебя из самолета, ты спрашиваешь:

— Здесь я пойду в школу?

Родители неделями рассказывали тебе о школе, это была главная приманка, из-за которой тебе должно было стать легче уехать из дома. Нужно только сесть на самолет, говорили они, а когда прилетишь, пойдешь в чудесную школу.