Книга Другие американцы, страница 55 – Лайла Лалами

— Необходимо поставить светофор на этом переходе, – сказал я.

— Угу.

— Скажите об этом своему начальству.

— Боюсь, это не в его компетенции.

— Что, простите?

— Решение по таким вопросам принимает городской совет.

— Ясно. Я просто считаю, что было бы правильно поставить светофор.

Детектив сунула мобильник в карман.

— А ваши сотрудники могли что-нибудь видеть?

— Вы имеете в виду Бетти? – спросил я. Она работала в тот вечер на кассе, но она почти все время таращилась в телефон, играла в пасьянс и вряд ли что-то видела. – Ее смена начинается с трех. Можете прийти и расспросить ее.

— Хорошо, – сказала Коулман и протянула мне визитку. – Если еще что-нибудь вспомните, мистер Бейкер, позвоните мне, пожалуйста.

Я проводил ее через вестибюль к выходу. Лампочка над третьей дорожкой замигала, значит придется снова проверять проводку, эту проблему я никак не мог устранить вот уже несколько недель. Я открыл входную дверь перед Коулман и смотрел сквозь стекло, как она идет к машине. Женщин-детективов до этого я видел только в сериалах.

Горлица, свившая гнездо на испарительном охладителе, ворковала всю ночь. Она разбудила меня рано утром, и я больше не смогла заснуть, лежала и смотрела, как паук карабкается по окну. Сквозь окно было видно ярко-голубое небо. Паук двигался изящно и неторопливо, его совершенно не заботило ни прошлое, ни будущее, оба эти понятия были незначительны и нематериальны. Прошло уже девять дней, а я все равно чувствовала себя так, будто только что узнала о смерти отца. В мусульманской традиции период траура длится сорок дней. Почему сорок? Моисей провел сорок дней без хлеба и воды, прежде чем получил скрижали Завета на горе Синай. Иисус провел сорок дней в пустыне – после крещения, перед тем как вернуться в Галилею, и в пустыне его искушал сатана. Мухаммеду было сорок лет, когда он уединился в пещере Хира и ему явился Гавриил. Сорок – это священное число, обещающее, что трудные времена сменятся радостными, что за плохими новостями придут хорошие. Но мое горе не закончится через сорок дней. И через сорок недель. Возможно, оно не закончится никогда. От папы у меня остались только воспоминания, и те столь хрупкие, что могли рассеяться как дым в любую минуту.

Я вспомнила, как он в последний раз приезжал ко мне весной, на мое выступление в Ботаническом саду. На нем был полосатый костюм и черный галстук, и, взглянув на свое отражение в большом зеркале в коридоре моей квартиры, он сказал:

— Подожди, Норайни.

А я уже стояла у двери с нотами под мышкой и готова была вот-вот выключить свет.

— Норайни, подожди.

Отец снял пиджак и, сев на скамеечку у пианино, начал чистить ботинки. Натер их до блеска. Он хотел выглядеть идеально на моем выступлении. И еще я вспомнила, что он всегда хотел выглядеть лучшим образом, стоило ему снять рабочую одежду. Будто путешествие в большой мир, в чистый мир, было важным испытанием, которое он мог провалить по неосторожности. В Ботаническом саду он попросил прохожего сфотографировать нас у афиши, где было написано мое имя. Где сейчас эта фотография? В комоде под окном в спальне? Или где-нибудь на столе, которым я пользовалась вместе с Марго? Надо будет поискать, когда вернусь. Музыкальную композицию, над которой я работала, тоже нужно закончить; я хотела доработать ее к осеннему дедлайну стипендиальной программы.