Книга Мемуары мавра, страница 135 – Лайла Лалами

* * *

Прежде я думал, что положение бедного изгнанника навсегда обречет меня на одинокую жизнь, но положение изменилось, а с ним изменились и мои перспективы. Ававаре уже начали обращаться со мной как с одним из них, но после того, как мы с Дорантесом вылечили переломанную ногу у мальчика, Тахача объявил, что мы женимся на девушках из его племени. Кабеса-де-Вака, все еще оплакивавший жену и ребенка, отказался от предложения, но остальные согласились. Дорантес женился на Текоцен, дочери касика. Она была простой девушкой, узколицей и тонкогубой, которой Дорантес приглянулся с первого взгляда. Каждое исцеление, совершенное им, она объявляла чудом. Каждый пойманный им олененок с ее слов превращался во взрослого оленя. В ней Дорантес нашел не только верную жену, но и неутомимого заступника.

Кастильо женился на Кеваан, младшей дочери помощника Тахачи. Кеваан была красавицей, и ее внезапное замужество вызвало некоторое недовольство, потому что двое юношей из племени сусола уже хотели взять ее в жены. Еще она была известной рукодельницей, а особенной славой пользовались ее корзины и браслеты на руки и ноги, сделанные из оленьих шкур.

Но мне повезло больше остальных, потому что я женился на дочери Бехевибри, Ойомасот. Опыт с женщинами у меня был невелик, а после прибытия в Страну индейцев я и вовсе почти не общался с ними. После нашей встречи под шелковичным деревом я отваживался заговорить с Ойомасот всего раз или два, когда сидел за вечерней трапезой рядом с ее отцом и когда принес ему дикую мяту для снадобий. Но, возможно, Ойомасот сочла меня достойным, потому что не возражала, когда я сделал предложение. В ее глазах всегда пылал яркий огонь разума, немного смущавший меня. Теперь, когда она стала моей женой, я гордился им, хоть и не имел к нему никакого отношения.

Дрожащими от волнения пальцами я развязал узел на плече одеяния, которое было на Ойомасот в вечер нашей свадьбы. Она стояла передо мной, не стесняясь своей восхитительной наготы. На мгновение я испугался, что не смогу пошевелиться. Сердце в груди застучало. Но она коснулась ладонью моей щеки и провела пальцами по лицу. Прикосновение было легким и нежным, совсем не похожим на все те, что я знал прежде, и я услышал собственный голос, произносящий ее имя. Потом ее пальцы нащупали шрам у меня на затылке.

— Откуда он у тебя? – спросила она.

Я настолько привык умалчивать о подробностях своей жизни, чтобы выжить, что на мгновение задумался о том, чтобы придумать какую-нибудь историю об этом шраме. Но ее взгляд рассеял всякие сомнения. Я должен был рассказать ей правду. Всю правду, без утайки. Пока я рассказывал, она взяла меня за руку и притянула к себе, чтобы я сел рядом с ней. Приличия не позволяют этому слуге Аллаха описывать дальнейшие события той ночи, но я хотел упомянуть о ней в этом труде, потому что та ночь стала началом нового периода в моей жизни – времени, когда я больше не был одинок и обездолен. (Знаю, что никто из кастильцев в своем совместном отчете не упомянул о женах, но честь обязывает меня сообщать обо всем произошедшем, не упуская деталей.)

Так я и начал строить для себя новую жизнь в Стране индейцев. Когда я продал себя в кабалу, или брел за Нарваэсом по лесам, или выходил в море на грубо сколоченном плоте с лоскутными парусами, моим главным желанием было вернуться к прежней жизни в Аземмуре, где я мог бы начинать день с благословений матери, а завершать его, любуясь журчащей рекой с надежного основания крыши отчего дома. Вместо этого я все дальше и дальше шел к судьбе, от которой, казалось, не было ни передышки, ни спасения. И вот наступил миг, когда я перестал бороться, когда решил перестать планировать возвращение к прежней жизни. Я решил видеть в настоящем именно то, чем оно и было: мое единственное достояние. Ощущение, что мое проклятие обратилось в благословение, лишь усиливалось от осознания, что я стал не просто свободен – я больше не был одинок.