Книга Мемуары мавра, страница 43 – Лайла Лалами

Настал день, когда сыновья аль-Диба отказались от моих услуг, чтобы нанять своего родственника, юношу, только что приехавшего из деревни, и мне пришлось присоединиться к растущему числу праздного люда в Аземмуре. Сколь преувеличенно я гордился своими достижениями, столь же стыдился я этой неудачи. Я не сказал родным, что потерял работу. Вместо этого я ходил от одного купца к другому, надеясь заинтересовать их своими умениями. Но мои связи не помогли, потому что многие собратья по торговле находились в не менее тяжелом положении.

В довершение всех бед снова заболел отец. Ему стало трудно подниматься по лестнице на крышу, откуда он любил смотреть на корабли в гавани, а мускулы его рук и ног часто непроизвольно дергались. Иногда у него случались настолько ужасные судороги, что матери приходилось удерживать его за руки и за ноги. Я приводил разных врачей, но никто не знал, что с ним. Вскоре он совсем перестал работать, и утрата его заработков, пусть и скромных, очень сильно ощущалась в доме. Мать раз в неделю ходила к гробнице Абу-Шуайба, чтобы попросить святого о заступничестве, но с каждым днем отцу становилось только хуже. Уже через несколько месяцев ему уже требовалась помощь, чтобы встать с кровати, лечь в нее или сходить в туалет.

Мы все надеялись, что следующий год принесет облечение, но и в 929 году Хиджры засуха продолжилась и урожай был скуден. На этот раз старики цокали языками и приговаривали, что голод – это кара за наши прегрешения. Они жаловались на алчность мужчин, распущенность женщин, непослушание детей, продажу вина в трактирах. «Как Аллах покарал фараона и народ его голодом, – говорили они, – так и на нас Он обрушил бедствия». Во всех мечетях Аземмура произносили пылкие проповеди, и каждый проповедник находил новый грех в том, что раньше считалось удовольствием.

— Имам предупреждал об излишествах в украшении, – однажды сказал я матери, войдя в дом.

— Каждой истории нужен свой злодей, – мрачно отозвалась она, размешивая соль и зиру в горшке, в котором варились куриные кости – вся наша трапеза в тот день.

— Но ты же не одобряешь украшения, показывающие гордыню, – ответил я.

Я вспомнил, как ей нравилось работать на свадьбах и как неодобрительно отзывался об этом мой отец. Все-таки годы религиозного образования наложили на меня свой отпечаток, потому что теперь я упрекал ее в этом, умалчивая о собственных прегрешениях.

— Я предпочитаю не указывать пальцами, – ответила она. – А то однажды укажут и на меня.

Она налила похлебку в миску и прошла мимо меня через залитый солнцем дворик к спальне отца. Он начал отказываться от той скудной пищи, которая у нас была, настаивая, что ее следует отдать моим младшим братьям, которые за лето опасно исхудали. Каждый день мать садилась у постели отца, держала его за руку и уговаривала поесть или попить, но его губы оставались сомкнутыми.

Неизбежный конец наступил в месяц Рамадан того же года. Мы обмыли его, отнесли закутанное в саван тело в мечеть, прочитали над ним суру Йа Син, но лишь в тот миг, когда первый комок сухой земли упал на безупречно белый саван, осознание его смерти пронзило меня, словно кинжал. Мой плач оказался таким неожиданным и громким, что дяди, вероятно опасаясь, как бы я не прыгнул в могилу следом за ним, бросились меня удерживать.