Книга Мемуары мавра, страница 42 – Лайла Лалами

Утром люди Дульчанчеллина перевезли нас всех с одного берега на другой на своих богато раскрашенных долбленках, ритмично погружая весла в воду в борьбе с течением. Вода струилась быстро и была прозрачна, а вокруг валунов, разбросанных то тут, то там по речному дну, она покрывалась белой пеной. Солнце еще поднималось на востоке, и небо было темно-голубым, окруженное со всех сторон глубокой зеленью сосен. Когда пришло время губернатору садиться в лодку, Дульчанчеллин вышел вперед и указал на страусовые перья.

— А… – произнес губернатор. – Хочешь получить их?

Он со смехом выдернул разболтавшееся перо из шлема и передал его касику, который тут же воткнул его среди прочих ярких перьев своего головного убора, словно король, добавляющий еще один драгоценный камень в свою корону. Наконец Дульчанчеллин поднял руку, прощаясь с нами. Он стоял в окружении свиты и наблюдал, пока последний из нас не покинул пределы его царства.

Мы прошли всего около лиги в направлении Апалача, когда двое солдат пришли к губернатору, волоча за собой молодого поселенца. Его поймали на краже корзины с кукурузой, и солдаты требовали наказания. Губернатор сказал, что наказание будет соразмерно тяжкому преступлению, но сейчас на это нет времени.

— Мы можем заковать его в железо, когда дойдем до Апалача, – объявил он.

В следующие десять дней эта фраза стала расхожей среди солдат. Когда дойдем до Апалача, вор будет наказан. Когда дойдем до Апалача, индейцы не станут сопротивляться. Когда дойдем до Апалача, у нас будет вдоволь еды и воды. Когда дойдем до Апалача, построим селение. Когда дойдем до Апалача, все получим повышение. Когда дойдем до Апалача, каждому достанется мешок золота и два мешка золота. Когда дойдем до Апалача, мой хозяин станет богат. Когда дойдем до Апалача, я обрету свободу.

Конец нашему счастью наступил в 928 году Хиджры. Нередко приходится слышать, что почва Дуккалы настолько богата, что способна родить не только выносливую пшеницу, но и нежные артишоки, но в тот год не выпало ни единого дождя и случился неурожай. Старики цокали языками и говорили, что в жизни не видели такой засухи. Мужчины и женщины стекались в Аземмур со всей провинции, чтобы занять денег, найти работу или продать овец и коров, которых больше не могли прокормить. Мои дяди заметили, что заказов стало меньше обычного. Они долгими днями мели полы и гоняли мух. Вскоре улицы наполнились детьми-попрошайками со вздувшимися животами и волосами цвета меди.

Но наши беды не затрагивали португальцев, живших в городе: они по-прежнему возили золото и шерсть в Порту и отправляли ковры, платья и прочие тканые изделия в Гвинею. Более того, засуха и голод, которые испытывали мы, делали их торговлю более прибыльной, потому что цены на шерсть упали так низко, что они могли покупать больше. В тот год происходило странное. Земледельцам, не имевшим ни денег, чтобы заплатить португальский налог, ни зерна, чтобы продать на рынке, приходилось отдавать в уплату собственных детей. Девушки брачного возраста стоили две арробы^[19] пшеницы, мальчики – вдвое больше. Знакомый таможенник клялся, что собственными глазами видел, как португальские каравеллы уходили из Аземмура, увозя по две сотни девушек и женщин каждая в Севилью на продажу в качестве домашней прислуги и наложниц. С тех дурных времен и пошла поговорка – «когда говорит живот, разум молчит».