Книга Мемуары мавра, страница 58 – Лайла Лалами

Губернатор закрыл совещание, сказав, что через день или два, когда все капитаны смогут обдумать план, соберет совет снова. Но уже рано утром на следующий день, когда мы еще завтракали, губернатор отправил своего пажа сообщить всем капитанам, что он принял решение: мы выступаем на Ауте. Я снова шагал в неизвестность за своим хозяином под командованием губернатора, который, хоть и сохранил один глаз, был самым слепым человеком из тех, кого я встречал в своей жизни.

Голоса вокруг меня звучали то громче, то тише. Закованные в кандалы рабы разговаривали на мешанине из множества языков: один звал дядю, другой утешал ребенка, третьи ругались между собой из-за куска заплесневелого хлеба; время от времени их гомон прерывался блеянием коз из стойл для животных. Но я долго хранил молчание, кутаясь в старый удобный плащ. Думаю, я все еще пытался осознать последствия своего поступка. Час за часом я вспоминал долгую череду событий, которые заставили меня сменить мягкие диваны и ритмичные звуки гембри с праздника по поводу окончания школы на деревянную скамью и лязг цепей на каравелле «Хасинта», которая с ужасающей скоростью плыла в Севилью. Я сыграл свою роль в этих событиях – в каждый важный момент я принимал решения свободно и независимо, но все равно тот оборот, который приняла моя жизнь, потряс меня. Старики учат нас: «Восхваляй Аллаха, во власти Которого изменить любую судьбу. Сегодня ты продаешь рабов, а завтра тебя самого продадут в рабство».

Голод, который я так остро ощущал в Аземмуре, теперь утихомиривался, если не удовлетворялся, черствым хлебом, который моряки раздавали раз в день, но его быстро заменило возобновившееся знакомство с другими ощущениями и нуждами моего тела. Голова чесалась из-за вшей, которыми наградил меня сосед – старик с лицом, усыпанным оспинами. Грязная одежда липла к телу, потому что я не мог заставить себя по команде быстро воспользоваться ведром, которое проносили вдоль рядов два раза в день. Руки и ноги затекли от сидения в сыром и узком помещении. Горло болело, ноги опухли, запястья кровоточили. Но больше всего страдало сердце от тоски по родным.

Родные… Они все научились принимать свою судьбу. Моя сестра без жалоб провела все свое детство, присматривая за нашими братьями-близнецами, и безропотно вернулась в дом после развода. Братья ходили в школу каждый день в надежде исполнить мечту моего отца, которую я так жестоко разрушил, а потом завещал им. Мать покинула родных и большой город, чтобы последовать за моим отцом в Аземмур.

Что же до меня, то я приобрел привычку противиться судьбе. Наверное, я мог бы сделать это и сейчас и попытаться найти возможность вернуться к прежней жизни. Я подумал о старшем аль-Дибе, моем работодателе в Аземмуре, который был рожден от рабыни, но еще в юности добился свободы. Наверное, я мог бы поступить так же. Быть может, хозяин признает мои таланты и позволит мне выкупить себя из неволи, или, быть может, мое бедственное положение тронет сердце андалусийского мусульманина, который освободит меня из неволи, чтобы заслужить благосклонность Аллаха. Чтобы преодолеть страх, я сковывал себя цепями надежды, звенья которой тяжелее любого металла, известного человеку.

Убедив себя во временности своего положения, я решил, что надо его пережить. Я научился не обращать внимания на вонь экскрементов, горячечные крики, вид срамных мест. Я научился сдерживать в горле позывы к рвоте. Я старался остерегаться крыс и спал только тогда, когда усталость одолевала все неудобства, и проводил время, слушая сказки, которые женщины рассказывали своим детям после того, как стража уходила и запирала двери на ночь. В темноте нижней палубы женщины наполняли жизнью целый мир, – мир, населенный озорными девчонками, способными перехитрить голодных гулов, и простыми сапожниками, спасающими могущественных султанов, – и временами мне казалось, что я вижу острые зубы гулов и расшитые туфли султана.