Книга Мемуары мавра, страница 60 – Лайла Лалами

За углом от Хиральды мы остановились перед высоким зданием с большой деревянной дверью и внушительным фасадом. Когда мы поднимались по мраморным ступеням, один из старших мужчин в нашей группе поскользнулся и упал, а мы все грудой повалились на него. Работорговец зацокал языком, потому что мы его задерживали – его долгий день, и так полный забот, стал еще труднее из-за нашей неуклюжести. Упавший встал, прикрывая ладонью сломанный зуб и окровавленные губы, а торговец дернул за веревку и повел нас к входу.

Нас привели к имаму христианской веры – мужчине с веснушчатым лицом и бесцветными глазами, говорившему на древнем языке, которого я не понимал. Я не мог уловить закономерностей в словах, которые лились рекой из его уст, но все равно слушал, чтобы не думать о голоде и жажде. На нем было безупречно белое одеяние с покрытыми искусной вышивкой краями. У него за спиной витражное стекло окрашивало утренний свет в разные оттенки красного, желтого и синего. Хоть меня и учили не доверять изображениям людей, я не мог отвести взгляда от белой женщины с младенцем на руках и ярко наряженных мужчин, собравшихся вокруг нее. Они казались отстраненными от нашего нечистого и недостойного мира, погруженными в собственную историю и равнодушными к сцене, разворачивавшейся у их ног.

Будучи самым высоким в семье, я привык склонять голову, входя в двери дома, и видеть собственные торчащие колени, когда садился рядом с дядями. Но здесь, в этой церкви с высокими потолками, я чувствовал себя маленьким и беспомощным. Мои руки были связаны между собой и привязаны к рукам соседей. Если один из нас шевелил рукой или ногой, чтобы принять позу поудобнее, работорговец дергал за веревку, чтобы вернуть непокорного на место. Священник захлопнул книгу и положил ее на столик перед собой. Он кивнул торговцу, который вытолкнул вперед первого раба – женщину с широко посаженными глазами навыкате. Пальцы священника прочертили в воздухе крест над ее лицом и грудью. Я смотрел на него, не мигая, и все это время думал о значении этого действия и почему он повторял это действие с каждым из нас. Только значительно позже я понял его значение. Я вошел в церковь слугой Аллаха, Мустафой ибн-Мухаммадом ибн-Абдуссаламом аль-Замори, а вышел Эстебаном. Просто Эстебаном, одним жестом лишенным веры и предков.

Работорговец вывел нас из собора. Он снова натянул красный платок на нос, защищаясь от вони своих подопечных. С проворством человека, решившего успеть за день как можно больше, он повел нас обратно в порт и в загон для рабов, охраняемый собаками. По правде сказать, в охране не было необходимости, потому что мы так устали и изголодались, что никому не хватило бы сил далеко убежать. Четыре женщины из нашей группы сбились в кучу в дальнем конце загона. Мне было трудно разговаривать с ними, потому что они говорили на другом диалекте тамазигхта^[21], но постепенно мне удалось выяснить, что это дочери сельских жителей, сильно пострадавших во время засухи. Двое мужчин рассказали, что они из Гвинеи и были проданы на тамошних невольничьих рынках, потом перевезены в Аземмур, а оттуда – в Севилью. Перед самым закатом человек принес нам миски с холодной похлебкой. Мы произнесли имя Всевышнего перед трапезой, каждый на своем языке и по своему обычаю, и жадно принялись есть.