Книга Мемуары мавра, страница 61 – Лайла Лалами

Я спал на соломенном тюфяке, от которого к утру ужасно зачесалось все тело, и пытался уснуть. Но сон не шел. Вдали я слышал шум Гвадалквивира и вспоминал Яхью, который, несмотря на все мои попытки, так и не научился плавать. Он никак не мог одолеть свой страх перед водой на время, достаточное, чтобы войти глубоко в Умм-эр-Рбию. Как же дразнил его Юсуф! Я старался защищать его от издевок других мальчишек, купавшихся в реке, но в конце концов он всегда начинал плакать. Иногда в период нереста из воды выпрыгивали рыбы, и я пытался поймать их, чтобы Яхья, увидев это, наконец захотел оставить безопасный берег. Но рыбы всегда оказывались слишком скользкими, и мне никак не удавалось их поймать. Сумеет ли Юсуф научить брата тому, чему не смог научить его я?

Несмотря на тихий шелест реки, чужой город наполнял меня ужасом. Я долго ворочался на своем ложе, пока не понял, почему вокруг казалось так тихо и безлюдно – я не слышал призывов к молитве. В Аземмуре я слышал их пять раз в день, каждый день своей жизни. Утренняя молитва будила меня, полуденная подсказывала, что пора поесть и отдохнуть, дневная приводила в чувство после долгого сна, закатная завершала мой рабочий день и возвращала меня домой, а вечерняя вручала мою душу Аллаху. Теперь я остался один в этом мире. Единственное, что мне оставалось, чтобы сдержать слезы, – это лежать в темноте и молча взывать к Аллаху, пока не усну.

* * *

— Дамы и господа, вот прекрасный экземпляр! Негр из Аземмура, двадцати – двадцати пяти лет от роду. Высокий и широкоплечий. Немного худоват, но по осанке видно, что очень силен. Зубы хорошие. Пусть цвет десен вас не беспокоит – мавры чистят зубы ореховым корнем, который оставляет оранжевый оттенок. Что еще? Посмотрим. В журнале сказано, что он работал у купцов. Хорошо знает португальский и может немного изъясняться на нашем языке. Выгодное предложение – всего двадцать пять дукатов. Двадцать пять дукатов!

То, что я оказался на аукционе по собственной воле, ничуть не ослабляло моего страха. Дыхание участилось при виде помоста. Голос аукциониста смешивался с детским смехом, собачьим лаем и стуком молотков в какофонию, которая началась задолго до моего появления и продолжится еще долго после моего ухода. Где-то музыкант играл на флейте, но радостная мелодия не выделялась среди прочих звуков и не отвлекала от происходящего вокруг. Солнце отражалось в металлических блюдах лавки серебряных дел мастера напротив, и я отвернулся. Я встретился взглядом с маленьким мальчиком в темной одежде, который глазел на меня. Он хотел рассмотреть меня получше, и снял с головы шляпу с узкими полями. Его мать проворным движением вернула головной убор на место.

— Ради бога! – произнесла она звонким от раздражения голосом.

Среди рабов, ожидавших своей очереди, я заметил немало людей с двумя отметинами на щеках: одна – в форме свернувшейся змеи, а другая – в форме креста. Я отважился спросить у андалусийки, которая, как я слышал, сказала несколько слов по-арабски своей дочери, что означает клеймо на ее лице.

— Оно означает «раб», – ответила она, с любопытством посмотрев на меня.

Оглядевшись, я заметил, что ни у кого из чернокожих на рынке такого клейма не было. В Севилье цвет их кожи, как и моей, сам по себе служил клеймом.