Книга Тени над «русским Чикаго», страница 27 – Александр Домовец

— Да зачем тебе этот побирушка?

— А затем, Миша, что этот побирушка работал на офицера. И пахан тебе наверняка велел убить обоих! Ты мне всё это расскажешь, я всё это запишу, ты распишешься. И ступай в камеру отдыхать. А я своё слово насчёт второго варианта сдержу.

Мишка аж подскочил.

— Так ты же обещал, что разговор не для протокола! – закричал он.

— Конечно, – подтвердил Подшибякин невозмутимо. – В протокол я впишу твою сказку насчёт нападения с пьяных глаз. А эта бумага – лично для меня.

— Ты ж, небось, пойдёшь с ней Силантия за жабры брать?

— Куда я с ней пойду – не твоего ума дело. Ты за Силантия не беспокойся. Ты за себя беспокойся. Год отсидеть в тюрьме или сгнить на каторге – вот и весь твой выбор.

Рыбак воздел к потолку скованные руки.

— Да если я такую бумажку подпишу, я и до тюрьмы не доеду! – истошно заорал он. – А доеду, так в тюрьме порешат!

— Риск есть, – согласился Подшибякин, малость помедлив. – Ты, кстати, не ори. Но я Силантию скажу, чтобы он тебя не трогал. Ни сам, ни через других. Ему твоя смерть боком выйдет, уж я постараюсь. А тебе, вообще, что терять? Бессрочную каторгу?..

Смотреть на Рыбака было страшно. Побагровевшее лицо его кривилось, челюсть дрожала, руки истерически ходили ходуном.

— Начальник, дай воды, – пробормотал он. – Всё нутро горит!

Подшибякин посмотрел на часы и с явным неудовольствием налил Мишке стакан.

— Давай быстрее, – велел он. – Нам ещё писаниной заниматься.

Рыбак принял стакан скованными руками. Опрокинул залпом. Огляделся диким взглядом.

— Хоть на каторге, хоть в тюрьме – всё одно пропадать! – сказал неожиданно.

И резким жестом разбил стакан о сиденье стула.

— Не смей! – заорал Подшибякин, вскакивая.

Однако Мишка, то ли смеясь, то ли плача, уже поднёс разбитый стакан с остро торчащими осколками к горлу. Завопил предсмертно. Сильно ткнул осколками в кадык.

Поскольку Мишкино самоубийство в наши планы не входило, я в стремительном прыжке перехватил руку с остатком стакана (острое стекло, слегка чиркнув по горлу, окрасились кровью). Затем сжатыми костяшками пальцев двинул убивцу в лоб. Закатив глаза, Мишка шумно рухнул навзничь вместе со стулом.

Подшибякин носком сапога отбросил разбитый стакан и склонился над Рыбаком.

— Всё нормально, Николай Трифонович, – сказал я, переводя дыхание. – Слегка поцарапался и всё. Жить будет.

— А жаль, – буркнул тот. – Будь моя воля, своими руками таких давил бы, как клопов. Но в конкретной ситуации… – Посмотрел на меня с благодарностью. – Ну, ты ловок! Выручил, Виктор Петрович! Если на глазах у полицмейстера убийца кончает жизнь самоубийством, сразу возникает вопрос о профессиональной состоятельности полицмейстера.

Подшибякин крикнул дежурных городовых. Вбежав, два дюжих парня подняли с пола очнувшегося Рыбака.

— В камеру! – распорядился полицмейстер. – Наручники не снимать! Приглядывать, чтобы руки на себя не наложил, мерзавец!

Мишку поволокли к выходу.

— Ничего подписывать не буду! – крикнул тот с порога, обернувшись. – И никакого Силантия не знаю! И про «таганов» не слышал! Выкуси, начальник!

С этими словами вылетел из кабинета, как пробка из бутылки шампанского. Это один из городовых не стерпел наглости убивца и сильно ткнул его кулаком в спину.

Некоторое время мы с Подшибякиным без единого слова смотрели друг на друга. Закурив, полицмейстер устало опустился на стул и жестом предложил мне сделать то же самое.