Книга Особая война, страница 77 – Сергей Иванович Зверев

Пока враг был в замешательстве, партизаны отбежали к заросшему оврагу, глубокому, с обледеневшими склонами. Немцы окружали. Выхода не было. Канунников и старшина смотрели друг на друга, два бойца, прикрывших обоз в промерзлом белорусском лесу. Оба понимали, что это конец. Без надежды на что-либо. Без патронов. Три гранаты и два пистолета — слишком слабая надежда спастись, скорее просто отсрочка смерти.

— Ну что, старшина, похоже, приехали, — тихо сказал Канунников, и в его голосе не было страха, а лишь усталость и горечь.

— Еще поглядим, лейтенант, — упрямо буркнул Максимов. — Я еще с женой не попрощался.

Канунников вспомнил, как в Польше он укрывался от преследовавших его фашистов с собаками, погрузившись с головой в ледяной ручей. Здесь ручьев, озер и речек не было, но вот этот склон, который ведет на дно оврага, к старому высохшему руслу ручья, заваленному буреломом… Это был слабый шанс на спасение, отчаянный, но все же шанс.

— За мной!

Они скатились по скользкому склону, уходя в бурелом, как рыбы в воду. Немцы, подойдя к краю оврага, дали несколько длинных очередей наугад, вдоль склона. Пули цокали по сухим сучьям. Партизаны, прижавшись друг к другу, втиснулись под корни вывороченного дерева. Фашисты открыли ураганный огонь по валежнику, но ствол дерева, его комлевая часть, толстый слой смерзшейся земли защищали как броня. Неожиданно выстрелы прекратились, и наступила тишина. И вдруг удар неподалеку, как будто сверху что-то бросили. Потом еще один и еще. Гранаты! Партизаны закрыли головы руками, вжавшись в землю. Близкий взрыв заставил землю подпрыгнуть, ударил в ноздри кислой вонью сгоревшей взрывчатки. Осколки стегнули по корням, взрыли землю возле ног. Второй взрыв почти рядом и третий чуть дальше. Комья мерзлой земли падали сверху, рассеивался дым, а немцы уже уходили. Офицер выкрикивал какие-то команды, и звук торопливых шагов удалялся. Снова автоматные очереди, но уже дальше в лесу. Еще очереди. Немцы потеряли партизан, решив, что те скрылись в лесу.

Максимов и Канунников еще долго лежали, отдыхая, в этом заваленном буреломом овраге. Затаившись под нависшим корневищем, они слушали удаляющиеся шаги. Они были живы. Жар разгоряченных тел улетучивался, и мартовский холод начинал забираться под одежду. В карманах не осталось ни крошки хлеба, а до лагеря было несколько километров враждебного леса. Может быть, десять или двадцать. Но они были живы. И тишина, наступившая после боя, была теперь не грозной, а почти милосердной. Они выполнили свой долг, и им повезло остаться в живых.

— Так что ты там, Егор, про жену говорил? — улыбнувшись, спросил Канунников.

Ночь была темная, ветреная и очень холодная. И грех было жаловаться на то, что весна так запаздывает. Сейчас партизанам нужен был мороз, снежная метель, ветер, который глушит звуки, относит в сторону осветительные ракеты и загоняет фашистов в блиндажи и ДОТы к теплым печкам и шнапсу.

— Не верю я, что они не пьют, — возразил Лещенко, лежавший рядом с Канунниковым на берегу реки. — Любой нормальный человек с такого мороза и ветрюги примет сто граммов после возвращения. А после ста граммов да с мороза так сладко спится.

«Поспать и хватануть граммов сто и мне бы не мешало, — подумал лейтенант, подтягивая к себе белый мешок с тротиловыми шашками. — Столько отмахать с Максимовым по лесу. Всю ночь топали, чуть не заблудились, но вышли ведь. И обоз цел остался. Как он ориентируется в лесу — это просто невероятно. Когда солнце было на небе — оно понятно! А когда небо затянуло тучами и снег пошел?»