Книга Пристегните ремни. Взлетаем!, страница 49 – Тина Джель

— Фу..., Лер, как некрасиво...

— Ой, а мне так нравится тут материться, никто же не понимает...

Фокусирую взгляд на танцполе.

«Мда» — если Милка танцует кан-кан, значит, стоять она уже не может. И тут даже Пепе нам не помощник, который, кстати, вытаскивает в этот момент телефон из кармана и куда-то уходит...

— Тонь, давай вставай, пора из окружения её выводить, я одна не справлюсь, — пытается растормошить меня Лерка, буквально стаскивая со стула… — вон, последний свалил...

Я топчусь на месте, придерживаясь рукой за барную стойку, боясь сделать шаг.

— Тоня, давай, просыпайся, — трясёт Лерка меня за плече. — Надо выходить...

И тут речь её обрывается на полуслове, а глаза вспыхивают ярче огней на танцполе.

Собираю глазки в кучку, следуя за её взглядом.

Язык прилипает к гортани: что там рядом с Милкой делают эти два парня в форме?

Тошнота к горлу подступает от перенапряжения.

— Мне в туалет надо... где, не знаешь? — но она уже меня не слышит.

Бежит к высокому парню в форме, с разбегу набрасываясь на него с обнимашками. Тот, чуть пошатнувшись от её напора, делает шаг назад, останавливается, и обнимает её в ответ. Это же Франко, мать его...

Подхватываю сумку и бегу в сторону длинной очереди, благоразумно рассудив, что они уже и без меня здесь справятся. А мне прятаться надо.

— Пупетта, — останавливает меня голос у самой двери, — ну-ка стоять!

Замираю от неожиданности. Потом дёргаюсь в сторону спасительной кабинки, но уже поздно.

Чья-то сильная рука, перехватывает меня за талию, прижимая к себе.

— М-м-м, — мычу, дрыгая на весу ногами, — отпусти меня скотина итальянская, мне плохо, — не стесняюсь в выражениях.

Но скотина итальянская, невзирая на мои мольбы, подхватывает меня на руки и перекидывает через плечо, громко шлёпнув по заднице:

— Поговори у меня ещё...

— Да плохо мне...- пытаюсь до него достучаться, впиваясь ногтями в его задницу.

Но он только чуть приседает, подкидывая моё пьяное тельце, чтобы пристроить его поудобнее на своём плече. Мой желудок не выдерживает такого к нему обращения, и меня выворачивает. Прямо на его задницу.

— Cazzo (ит. Мужской половой орган), — доносится откуда-то сверху...

Что со мной?

Пошевелить руками не получается, руки будто не мои. Они словно ватные. Неужели я отлежала ладони? Блин. И глаза не разлепляются —, намертво склеены тушью. Гадство! Но это ещё ничего. Это можно пережить. А вот горло. Горло болит так, словно внутри по нему проехались наждачкой. От отчаяния хочется выть, что я собственно и делаю, производя на свет, что-то подобие:

— Девочки спасите…

Спасать меня никто не бежит, зато обострившийся слух улавливает звуки льющейся воды неподалёку. Мочевой пузырь сию же минуту начинает радостно сигнализировать о своём желание пожурчать. Чтоб его!

Несколько раз сжимаю и разжимаю пальцы рук, пока не начинаю их чувствовать. Вытягиваю одну руку, чтобы помочь себе подняться — она проваливается в пустоту, чуть не утянув меня за собой. Блин, на самом краю лежу.

Осторожно переворачиваюсь на спину. К горлу подступает тошнота, в висках начинает стучать с такой силой, что глаза наполняются слезами.

Господи, как же дерьмово-то. Убейте меня уже кто-нибудь.

Жмурясь от нарастающей головной боли, тру веки, чтобы вернуть себе зрение. Ресницы, обильно смоченные слезами, расклеиваются в тот самый момент, когда дверь ванной открывается, и в проёме появляется, окутанный клубами дыма, мужской силуэт…