Книга Синдром отмены, страница 31 – Виктория Сталь

— Марта... — прошептала она, не поднимая головы. — Не надо больше. Он убьёт тебя.

Марта положила руку ей на затылок. Ладонь была сухой и тёплой.

— Мне не привыкать. Ты не думай обо мне. Я своё прожила.

— Не говори так.

— А как мне говорить? — Марта чуть отстранилась, заглянула ей в лицо.

Она помолчала, поглаживая Элю по спутанным волосам.

— Он вернётся, девочка. Ты только терпи.

Эля подняла голову. Слёз не было, она разучилась плакать где-то на втором месяце. Но внутри, за грудной клеткой, росло что-то горячее и отчаянное.

— Я не знаю, жив ли он. Ты говоришь, жив. Но откуда ты знаешь? Откуда? Ты показывала мне ту записку, но это могло быть неправдой. Это могла быть ловушка. Это мог быть кто угодно.

Марта долго смотрела на неё. Молча. Потом сунула руку в карман фартука, того самого, застиранного, с выцветшим вензелем дома Романовых на грудном кармане, и достала сложенный вчетверо листок. Протянула Эле.

— Читай.

Та взяла. Развернула. Это была распечатка, не рукописная записка, а машинный текст на дешёвой серой бумаге. Несколько строк. Цифры, частота, время, координаты. И внизу позывной. «Цербер в пути».

Эля смотрела на эти буквы так, будто они могли исчезнуть, стоило ей моргнуть.

— Откуда?..

— Садись, — сказала Марта. — Чай стынет. Я расскажу.

Они сели у окна. За стеклом сгущались сумерки, осенние, ранние, сизые. Сад за окном был гол и чёрен, деревья стояли скелетами, и только вечнозелёные туи у восточной ограды напоминали, что смерть ещё не всё забрала.

Марта разлила чай. Движения у неё были точные, выверенные десятилетиями, ни капли мимо. Протянула чашку Эле. Та взяла, но пить не стала, просто грела ладони о горячий фарфор.

— Я пришла в этот дом в восемьдесят четвёртом, — начала Марта. — Мне было двадцать два. Деревенская девка, только-только из ПТУ, руки дрожат, коленки трясутся. Меня взяли посудомойкой. Восемь часов в горячей воде, мыльный камень до крови на пальцах, спина к вечеру отваливается. Но я держалась. А знаешь почему?

Эля покачала головой.

— Потому что деваться было некуда. И потому что я увидела, как тут живут. Красиво. Дорого. Не так, как у нас в деревне, там всё просто, грубо, по нужде. А здесь сервизы кузнецовского фарфора, столовое серебро с вензелями, хрусталь, который звенит, если провести мокрым пальцем по краю бокала. Я влюбилась в этот дом. Не в хозяев, в дом. В его стены. В его запахи. В его голос.

— Голос? — переспросила Эля.

— Дома говорят, — Марта отпила чай. — Если долго слушать. Этот скрипит половицами в западном крыле. Вздыхает каминными трубами. Щёлкает рассохшимися рамами. У него старые кости, но он ещё держится. Тридцать лет я его слушаю. И он меня слышит.

Она замолчала, глядя в окно. Сумерки сгустились до темноты. Где-то внизу, на первом этаже, зажглись окна гостиной, охрана готовилась к ночной смене.

— А Александр? — спросила Эля тихо.

— Александр родился через пять лет после того, как я сюда пришла, — Марта поставила чашку на блюдце. — Я помню его младенцем. Помню, как он делал первые шаги, вот в этом коридоре, за дверью. Помню, как у него резались зубы, и он орал так, что стёкла дрожали. Помню, как он впервые сел на лошадь, упал, разбил колено, но не заплакал. Ему было шесть. Уже тогда было видно, жестокий. Не просто мальчишеская злость. Другое. Он мучил животных.