Книга Синдром отмены, страница 68 – Виктория Сталь

— Я знаю. Ты тот, кто пересёк ад, чтобы вернуться ко мне. Ты тот, кто держал меня за руку, когда мне было страшно. Ты тот, кто сейчас сидит на полу в старом доме и трясётся от ломки, но всё равно пытается защитить меня. Даже когда защищать нужно от себя.

Он закрыл глаза. И заплакал.

Не так, как плачут люди, с рыданиями, со слезами, с дрожащими губами. По-другому. Скупо. Сдержанно. Слёзы текли по его изуродованным щекам, редкие, тяжёлые, как капли расплавленного свинца. Церберов не учили плакать. Но он плакал. И это было самое человеческое, что она когда-либо видела.

Она обняла его. Прижала к себе. Его голова легла на её плечо, тяжёлая, горячая. Его тело всё ещё дрожало, но уже не от ломки. От облегчения. От того, что она здесь. Что она не ушла. Что она всё ещё держит его.

_____

Они просидели так до рассвета.

Рассвет прокрался в окно незаметно, сначала серая полоска над лесом, потом робкий луч, скользнувший по полу. Герман уже не дрожал. Ломка отпустила, не насовсем, он знал, что она вернётся, но сейчас, в эти минуты, ему было легче. Эля всё ещё держала его, хотя её руки затекли, а спина ныла от долгого сидения на полу.

— Ты меня держишь, — сказал он. — А должна бояться.

— Почему должна?

— Потому что я опасен. Я только что доказал это.

— Ты только что доказал, что можешь остановиться. Даже когда твой собственный мозг против тебя. Это не опасность. Это сила.

— Странная сила.

— Самая важная. Та, которую не вкладывают тренировками. Её либо выбираешь, либо нет. Ты выбрал.

Он помолчал. Потом сказал, тихо, почти шёпотом:

— Если это повторится... если я снова... — он запнулся, не в силах произнести слово «ударю» или «задушу». — Ты должна обещать мне одну вещь.

— Какую?

— Если я не остановлюсь уходи. Беги. Зови Кирьяна. Делай что угодно, но не оставайся рядом. Я не прощу себе, если...

— Ты остановишься, — перебила она.

— Ты не знаешь.

— Знаю и я никуда не уйду. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда.

Она сказала это так просто, так буднично, как говорят «воду вскипяти» или «дверь закрой». И от этой простоты у него перехватило дыхание. Он не знал, что ответить. Да и не нужно было.

_____

Кирьян и Мика вернулись в седьмом часу утра.

Они остановили машину на опушке и последние триста метров прошли пешком, Кирьян настоял. «Незачем светить колею», — сказал он, и Мика, ворча, потащился за ним с рюкзаком, полным консервов. Утро было серым, туманным, лес стоял мокрый и тихий, как после бани. Где-то вдалеке куковала кукушка, равнодушно, монотонно, как метроном.

Они вошли в дом, стараясь не шуметь. Кирьян первым делом оглядел помещение, оценил обстановку. Печь прогорела, но угли ещё тлели. На столе нетронутая кружка с водой. На полу, в углу, тряпка, которой явно что-то вытирали. И запах. Слабый, почти выветрившийся, но различимый: желчь, пот, кровь. Кирьян всё понял без слов.

Он прошёл в спальню и остановился в дверях.

Герман и Эля спали на полу. Не на кровати, на полу, на старом одеяле, которое она, видимо, стащила с кровати, когда начался приступ. Эля свернулась клубком у него на груди, уткнувшись лицом в его плечо. Он обнимал её, даже во сне, даже после всего, что случилось, защищая. Его рука лежала на её спине, прикрывая от невидимой угрозы. Её ладонь на его груди, там, где сердце. Их пальцы были сплетены, во сне, безотчётно, как будто даже в забытьи они не хотели размыкать рук.