Книга Синдром отмены, страница 79 – Виктория Сталь

— Знаешь, что он делал? — спросила она в темноту. — Он заставлял меня благодарить. После всего. «Спасибо, что ты у меня есть. Спасибо, что не бросаешь меня, такую никчёмную». И я говорила. Потому что если бы не сказала, бил. Или запирал в подвале. Или приводил охрану. Я говорила это столько раз, что начала верить.

Герман сжал её ладонь.

— Ты не никчёмная.

— Теперь знаю. А сегодня... когда ты вошёл в меня... я поняла: я ничего тебе не должна. Ты не требовал. Ты спрашивал. Ты ждал. Ты боялся сделать больно. Я не знала, что так бывает. Я думала, близость, это всегда боль. А она вот такая. Тёплая. Моя.

— Твоя, — повторил он. — И моя. Если позволишь.

— Уже позволила.

Она повернулась к нему лицом. Прижалась всем телом.

— Я боюсь, что он сломал меня. Что я никогда не буду нормальной.

— Я тоже не нормальный. Но вместе, может быть... Может быть, мы сможем.

Она улыбнулась в темноте.

— Ты только что трахнул меня так, что я кончила дважды. По-моему, мы уже смогли.

Он издал звук, что-то среднее между смешком и выдохом.

— Это было не «трахнул». Это было другое.

— А как бы ты назвал?

— Я не знаю. Я не знаю слов для этого.

— Тогда придумаем. Вместе.

Она закрыла глаза. Его сердце билось ровно. Его рука лежала на её спине. Его семя ещё было внутри неё, тёплое, живое. И впервые за три месяца она чувствовала себя не грязной. Не использованной. А любимой. Желанной. Своей.

— Герман, — прошептала она.

— Да.

— Я люблю тебя.

— Я знаю.

— Скажи это.

Он помолчал. Потом сказал, хрипло, с трудом, как будто слова были камнями, которые он вытаскивал из груди:

— Я люблю тебя.

И это было самое честное, самое трудное, самое прекрасное, что он когда-либо говорил.

Они лежали в тишине минут десять, может, пятнадцать. Эля уже начала проваливаться в дрёму, когда почувствовала, как его пальцы снова задвигались, на этот раз не робко, а увереннее. Он провёл ладонью по её животу, спустился ниже, к лобку. Она открыла глаза.

— Ты ещё хочешь? — спросила она с лёгким удивлением.

— Да.

— Уже? Так быстро?

— Я восстанавливаюсь быстрее обычного человека. Нас учили этому. Боевая готовность. Ты должен быть способен драться сразу после... — он запнулся. — После всего.

— После секса?

— Да.

Она усмехнулась.

— Церберов учат трахаться и сразу в бой?

— Нас учат выживать. Секс, это уязвимость. Если ты расслаблен, ты мёртв. Поэтому нас учили восстанавливаться быстро.

— Мрачно. Но сейчас это очень кстати.

Она потянулась к нему, но он мягко перехватил её руку.

— Теперь я, — сказал он. — Ты вела в первый раз. Теперь я хочу сам.

Она замерла. Это было новое. Раньше он всегда ждал её указаний. Всегда спрашивал разрешения. А теперь предлагал сам. Она почувствовала, как внутри что-то переворачивается, не страх, а предвкушение.

— Хорошо, — сказала она. — Веди.

Он перевернул её на живот, мягко, но уверенно. Она почувствовала его ладони на своих ягодицах, он мял их, разводил, гладил большими пальцами внутреннюю сторону бёдер. Она уткнулась лицом в подушку и застонала. Он наклонился и поцеловал её в поясницу, туда, где кончался позвоночник и начиналась округлость зада. Потом провёл языком ниже, между ягодиц. Она вздрогнула.

— Там... я не знаю...

— Я остановлюсь. Если скажешь.

Он ждал. Она дышала часто, сердце колотилось. Это было новое, неизведанное, Александр никогда не прикасался к ней там, разве что чтобы унизить. А Герман... он просто изучал. Пробовал. Спрашивал телом.