Книга Осколки первой любви. Его наваждение, страница 55 – Лена Бонд

Холодок пробегает по спине. Почему она не отвечает? Может, не слышит телефон? Или они с мамой заняты процедурами? Или…

Набираю мамин номер. Ответа тоже нет. Паника нарастает, перед глазами мелькают страшные картины – мама упала, мама одна, сиделка ушла…

— Аня! – Голос Алисы возвращает меня к реальности. – У тебя все в порядке? Ты бледная, как стена.

— Нет. – Я с трудом сдерживаю дрожь в голосе. – Сиделка не отвечает, и мамин телефон тоже молчит. Алиса, мне нужно ехать домой…

Алиса смотрит на меня с тревогой, потом на часы, потом на зал через приоткрытую дверь.

— Я понимаю, Ань. Но сама видишь, у нас полный аврал…

— Пожалуйста. – Мой голос срывается от отчаяния. – Я должна проверить, что с мамой все в порядке.

Алиса вздыхает, потом решительно кивает:

— Хорошо, Ань, беги. Мы как-нибудь справимся. Я сама выйду к девочкам помогать. Только обязательно напиши, как приедешь домой, ладно?

— Спасибо. – Я уже срываю фартук. – Прости, что подвожу в такой момент.

— Иди уже. – Она подталкивает меня к выходу. – Твоя мама важнее.

Быстро переодеваюсь, на ходу извиняюсь перед девочками, которые теперь должны будут взять на себя мои столики. Вызываю такси через приложение и, пока жду машину у входа, снова и снова набираю номер сиделки. Телефон по-прежнему недоступен, и с каждой секундой тревога превращается в настоящую панику.

В такси не могу усидеть на месте, постоянно проверяю время, умоляю водителя ехать быстрее. Каждый светофор кажется вечностью, каждая пробка – личным проклятием.

Наконец мы подъезжаем к дому, и я бегу к подъезду. Лифт ползет невыносимо медленно. Когда двери открываются на моем этаже, бросаюсь к квартире, руки так дрожат, что я с трудом попадаю ключом в замок.

— Мама! – кричу, распахивая дверь. – Мама, ты где?

Тишина. Только зловещее тиканье часов в коридоре.

— Мама! Альбина Евгеньевна!

Никто не отвечает. И тут я слышу слабый звук из маминой комнаты. Что-то похожее на всхлип. Бегу туда и вижу… О боже, нет!

Мама лежит на полу возле кровати. Ее ночная рубашка задралась, обнажая худые ноги, волосы растрепались. Она плачет, беззвучно, только плечи дрожат.

— Мамочка! – падаю на колени рядом с ней, и сердце разрывается от боли. – Что случилось? Где сиделка?

Мама поднимает на меня глаза, полные слез и стыда. Я замечаю темное мокрое пятно на ее рубашке и на полу под ней. Она обмочилась. Лежала здесь, беспомощная, одинокая, и не могла даже встать. Горло сжимается от ярости и боли. Как Альбина Евгеньевна могла? Как эта женщина могла оставить беспомощного человека одного?

— Сейчас, мамочка, сейчас, – осторожно поднимаю ее, обхватывая за плечи. – Давай я помогу тебе.

Мама тяжело опирается на меня, ее левая нога безжизненно волочится по полу. Я чувствую, как она дрожит от стыда и унижения, продолжая беззвучно плакать. Мы медленно добираемся до ванной. Помогаю маме сесть на край ванны, бережно снимаю с нее мокрую рубашку. Ее тело, некогда сильное и крепкое, теперь кажется таким хрупким и беззащитным. Ребра отчетливо выступают под бледной кожей, левая рука безвольно висит, как плеть. Я включаю воду и тщательно проверяю температуру.

— Давай я помогу тебе помыться, – говорю, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно, хотя внутри все кипит от ярости и обиды за маму.