Книга Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках!, страница 68 – Елена Коломеец

— Будет лучше, если ты станешь обращаться ко мне «господин Гатри», — он произносит это мягко, но каждое слово режет, как лезвие. — Впрочем, говорить нам больше не о чем. Мне очень жаль, что тебя постигла неудача. А теперь мне пора. И, пожалуйста, не скандаль у ворот, ты мне всегда казалась, пусть простушкой, но с каким-никаким достоинством.

Он разворачивается и уходит. Неспешно, не оглядываясь. Его спину поглощает тень арки.

Я остаюсь стоять, вцепившись в прутья ворот. Пальцы затекли, стали белыми и холодными. Во мне нет ни злости, ни обиды. Только полная, абсолютная пустота. Как будто меня вывернули наизнанку и выскребли все дочиста. Трижды преданная. Трижды одураченная. Может, это и правда сон? Кошмарный, затяжной бред умирающего сознания где-то в другой реальности? Я смотрю на Льдинку, зарывшегося в подсохший мох своего горшка. Его слабое дыхание, едва заметное движение боков. Нет. Он реален. Его жизнь — моя ответственность. И это единственное, что заставляет меня держаться.

Я делаю глубокий, прерывистый вдох, с силой вытираю лицо. Все. Хватит раскисать. Пусть я — последняя дура на свете, пусть меня все обманули и использовали. Но я не имею права терять последнее, что у меня есть. Я обязана бороться.

Привратник, тот самый, что сначала прогнал меня, стоит поодаль. Он смотрит на землю, явно смущенный. Потом осторожно подходит ближе, оглядывается и манит меня пальцем.

— Спуститесь по вон той дорожке вдоль замковой стены, — тихо говорит он, не глядя мне в глаза. — Видите буковую рощицу? Там родник и беседка. Извините, это единственное, чем я могу вам помочь.

— Спасибо, — говорю я искренне. — Огромное спасибо.

Я ухожу, не оглядываюсь на мрачную громаду замка. Он больше не существует для меня, как и Фил Гатри.

Рощица оказывается тихим, уединенным местом. Высокие буки шелестят листьями, создавая живой, прохладный навес. Родник пробивается из-под камней, образуя небольшой, чистый ручей. Беседка старая, но крепкая. Опускаюсь на колени у воды, с жадностью пью ладонями. Осторожно ставлю горшок с Льдинкой в самую прохладную струю. Он сразу оживает, с удовольствием погружается в воду, шевелит лапками.

Здесь я провожу остаток дня и ночь. Странное спокойствие окутывает меня. Когда падаешь на самое дно, дальше опускаться уже некуда. Остается только оттолкнуться и плыть. Страх ушел. Ночь проходит тихо. Я сплю на голых досках беседки, свернувшись калачиком, впервые за много дней глубоко и крепко.

Утро свежее, розовое. Льдинка бодр и весел, он рисует на поверхности ручья узоры, как на зимних окнах. Я умываюсь, расплетаю и снова заплетаю волосы, пытаясь привести себя в хоть какое-то подобие порядка. И иду в Гарст.

Дорога кажется не такой уж долгой. Я смотрю по сторонам и ни о чем не думаю. Плана у меня нет. Варианты мелькают, как картинки: устроиться служанкой, найти работу на отдаленной ферме, махнуть через перевал… Все кажется одинаково тусклым и безрадостным.

Выхожу к озеру, вода блестит в лучах утреннего солнца, слепит глаза. Медленно бреду вдоль берега, по которому раскинулся Гарст. Вода холодная и темная, даже утреннее солнце не может прогреть ее глубины. Под ногами хрустит галька, в воздухе висит запах влажных водорослей и далекого дыма. А вон и обитель Первоматери на островке. Белые стены отражаются в воде, как в зеркале. У ближнего края моста стоит несколько крытых телег, возле них суетятся жрицы в светлых одеждах. Среди них и матушка София.