Книга Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках!, страница 69 – Елена Коломеец

Подхожу поздороваться и с удивлением ловлю себя на мысли, что она — единственный человек, чье лицо не вызывает у меня ни боли, ни спазма в груди. Единственный, с кем мне сейчас не страшно заговорить. София оборачивается, и взгляд сразу становится серьезным, внимательным.

— Какая черная ночь пришла в твое сердце, — говорит она мягко. — Может, попробуем сделать ее чуть светлее? Что с тобой случилось?

— Мне некуда идти. Если честно, я хотела бы забиться в какую-то нору и спрятаться от всех. От всего мира.

— Первоматерь всегда готова принять своих детей. Ты можешь жить в храме сколько будет нужно.

Я почти готова согласиться, но потом поднимаю взгляд на знакомые очертания гор, на дорогу, уходящую вверх, к виноградникам. Нет. Я не вынесу этого. Видеть это каждый день, знать, что он где-то рядом.

— Нет. Боюсь, это не для меня.

— Это не единственная обитель, — говорит она. — Мы как раз отправляем груз в храм, в котором я провела детство. Всего один день пути. Достаточно близко, чтобы при желании вернуться, но достаточно далеко, что не терзаться воспоминаниями.

Она делает паузу, давая мне подумать.

— Хотя бы проветришься в пути, посмотришь окрестности.

Я замираю. Смотрю на нее, потом киваю. Сначала медленно, потом все увереннее. Слезы снова наворачиваются на глаза, но теперь это слезы облегчения.

— Спасибо, — шепчу я, обнимая ее. — Только ничего, что я с саламандрой?

— Ничего, — смеется она. — Думаю, они там будут только рады дополнительному источнику магии. Тем более такому симпатичному.

Льдинка, словно поняв все, деловито моргает и на его макушке расцветает крошечная, ажурная снежинка. Совершенная и прекрасная.

Я еще раз благодарю ее, влезаю на указанную телегу, усаживаюсь между мешками с мукой и ящиками с глиняной посудой. Достаю из сумки деревянный амулет Первоматери — тот самый, что мне дали в храме и вешаю на шею. Он стучит о грудь, твердый и успокаивающий. Я не знаю их богов и не буду делать вид, что в них верю. Но это — знак уважения. Знак того, что я готова принять их помощь.

Возница — молчаливая девушка в простом платье — щелкает языком, и телега трогается. Я устраиваюсь поудобнее, прижимаю к себе горшок с Льдинкой. Смотрю, как уплывают назад знакомые улицы, крыши, силуэты гор. Сердце ноет, но уже не так остро. Это не бегство, это передышка.

Гарст скрывается из виду. Дорога уводит нас в долину, потом входит в лес. Зеленый свод смыкается над головой. Воздух становится другим, более влажным, густым, пахнет хвоей и папоротником. Я закрываю глаза. Прислушиваюсь к скрипу колес, к пению птиц, к собственному дыханию.

У меня нет ни цели, ни плана. Я просто позволяю дороге вести меня.

Телеги спускаются с гор, и мир вокруг меняется с пугающей быстротой. Словно кто-то гигантской рукой сдернул зеленый, бархатный ковер и обнажил под ним сухую, потрескавшуюся кожу земли. Воздух теряет хвойную прохладу и влажность, становится густым, обжигающе горячим. Он пахнет пылью, полынью и древней, выжженной солнцем землей.

Скукоживаюсь на телеге, пытаясь укрыться от палящего зноя. Пыль, поднятая колесами и копытами лошадей, кружит поземкой, забивается в нос, в рот, садится на ресницы серой, колючей пеленой. Остро, до физической боли, ощущаю потерю, не только дома и Нико, я потеряла сами горы. Их прохладные тени, их сочную зелень и живительные ручьи. Здесь, в этой раскаленной степи, все кажется чужим и враждебным. Те самые суховеи, о которых меня предупреждали, не абстрактная угроза, а реальность, тяжелая и удушающая, как одеяло, наброшенное на голову.