Книга Любовный напиток попаданки, или Все дело в пузырьках!, страница 72 – Елена Коломеец

Я улыбаюсь про себя. Дети везде одинаковы.

— Смотри, наверное, это рисовала… — начинаю я.

Но я не успеваю договорить. Халла резким движением выхватывает книгу у меня из рук. Пристально, жадно вглядывается в рисунок, пальцы дрожат, касаясь бумаги. Она проводит по детским каракулям, и по щекам бегут слезы, но на губах счастливая улыбка.

У меня перехватывает дыхание от этого зрелища.

— Халла? — тихо окликаю я ее. — С тобой все в порядке?

Она поднимает на меня глаза. Полные слез, боли и какого-то дикого, невероятного счастья.

— Меня зовут Кела, — говорит она, и ее голос звучит глухо, будто из-под земли. — Кела Патра.

Гела стоит рядом со мной на пороге, ее рука лежит на моем плече. Мы смотрим вслед удаляющимся фигурам Келы и Вахо. Они идут, тесно прижавшись друг к другу, будто боясь, что малейшее расстояние снова разлучит их на десять лет.

— Поверить не могу, что это действительно Кела, — качая головой, говорит Гела. Ее голос гудит, как потревоженный шмель. — Вахо помолодел лет на двадцать, и чуть не упал замертво, увидев жену живой.

Я просто киваю, не в силах вымолвить ни слова. Воздух во дворе Патра до сих пор звенит от только что отгремевшей бури эмоций. Кажется, я все еще слышу эхо счастливых криков, визг Тануки, сдавленные рыдания Вахо, который, казалось, вывернул наизнанку всю свою тихую, накопленную за годы горечь. Столько слез, криков и счастливого смеха, сколько досталось сегодня на долю этой семьи, я не видела никогда. Наобнимавшись с дочкой, Кела пошла гулять с Вахо, и кто бы им мог в этом помешать?

— Счастливые, — улыбаясь, говорю я, чувствуя, как что-то теплое и щемящее разливается в груди. В голову лезут мысли о Нико, о том, как мы могли бы сейчас идти вот так, но я яростно гоню их прочь. Сегодня — день чуда. Никаким невзгодам не испортить мне настроение.

Танука носится по дому, как ураган. Слышно, как хлопают дверцы сундуков, шуршат ткани. Она устраивает для мамы то обед, то постель, то ищет лучшие платья, бормоча себе под нос что-то радостное и бессвязное. А мы с Гелой сидим в густой, прохладной тени пышного апельсинового дерева. Его листья источают терпкий, свежий аромат. Я чувствую шершавую кору спиной, а Гела медленно раскачивается в своем кресле-качалке, скрип старого дерева сливается со стрекотом цикад.

— Выходит, все это время Кела жила в пещерной обители?

— Выходит, — вздыхаю я. — Ее нашли в горах без памяти и доставили туда. В мире, из которого я пришла, потеря памяти после каких-то травм головы не редкость. Может, и она поранилась в горах?

— Что она вообще там делала? Ох, Кела-Кела, — качает головой Гела, и в ее глазах мелькает застарелая боль, — я понимаю, муж, чувства, но мы десять лет не знали, что за трагедия с ней случилась, можно было уделить минутку и нашему ненасытному любопытству?

Мы с Гелой смеемся, но смех получается нервным, обрывистым. Слишком много боли позади, чтобы радость могла быть безоблачной.

Спустя пару часов возвращаются Кела и Вахо. Они идут, держась за руки, как подростки. Мы садимся за большой деревянный стол под тем же апельсиновым деревом пить чай. Гела выносит поднос со сладостями, которые приготовила по случаю такой радости. Они похожи на пахлаву — очень сладкие, липкие, с орехами и медом. Пальцы слипаются, но это приятно.