Книга Дракон отдал мое место другой, страница 56 – Виолетта Вейл

Нет. Это не могло быть памятью. Моей — тем более. Я никогда здесь не была.

Я заставила себя глубоко вдохнуть и перешла к полке с книгами. Одна оказалась сборником старых молитв к домашнему огню. Вторая — пустой учетной книгой, начатой и брошенной на третьей странице. Третья была дневником. Без имени. Без титула. В потертой черной коже.

Я открыла его с середины.

Почерк был женский. Резкий, нервный, с нажимом. Страницы местами перепачканы будто не то воском, не то чернилами, не то чем-то темнее.

«Он снова сказал, что ради рода мне стоит потерпеть еще одну зиму. Мужчины всегда так говорят, когда хотят, чтобы женщина осталась рядом не по любви, а по необходимости».

Я прочитала строчку дважды.

Потом перелистнула дальше.

«Сегодня мне запретили спускаться к чаше предков, потому что мое присутствие делает огонь слишком беспокойным. Как удобно: сначала требуют, чтобы я была нужна, потом боятся, что это окажется заметно не тем людям».

У меня по спине прошел холод.

Еще лист.

«Если со мной что-то случится, пусть та, что придет после, знает: в этом доме всегда страшнее не ненависть, а вежливая забота, с которой тебя отодвигают от собственного места».

Я закрыла глаза.

Это уже не могло быть совпадением. Не один узор. Не одна дверь. Не одна странная вспышка узнавания. В этой башне жила женщина, которую когда-то тоже держали рядом с огнем и одновременно запрещали к нему подходить. Женщина, для которой нужность оборачивалась ловушкой. Женщина, слишком похожая на меня в том, что с ней делали.

Я стала листать дневник с самого начала. Первые страницы были вырваны. Очень аккуратно. Так, будто кто-то не хотел уничтожать весь текст, но убрал именно те места, где могли быть имя и дата. Дальше шли обрывки дней, месяцев, зим. Почти в каждом — борьба. С домом. С мужчиной, которого она то любила, то ненавидела. С женщинами рода, решавшими, когда ее нужно показать, когда спрятать, когда назвать благом, а когда — угрозой. На нескольких страницах мелькало слово «долг». На одной — «южные печати». На другой — «вторая линия будет платить за первую женщиной, если мужчины опять решат, что так проще». Я читала быстрее, чувствуя, как начинают дрожать пальцы.

Потом наткнулась на запись, от которой пришлось сесть прямо на край стола.

«Сегодня он не узнал имени, которым звал меня зимой. Сказал другое, чужое, придворное. А вечером клялся, что просто устал. Я не поверила. Слишком пустыми были его глаза в тот миг, будто кто-то успел вычистить из него то, что было только нашим».

У меня потемнело в глазах.

Я перечитала строку.

Еще раз.

Потом перевела взгляд на зеркало, на ленту, на темную дверь.

Нет. Нет.

Эта башня не просто хранила женское одиночество и старую горечь. Она хранила след того, что происходит сейчас. Искаженная память мужчины. Женщина, которую одновременно держат рядом и отодвигают от огня. Юг. Долг. Подмена места. Это происходило раньше.

Значит, нынешняя игра не была новой. Она была повторением.

Только на этот раз кто-то решил довести ее до конца точнее.

Я вскочила, почти опрокинув свечу, и подошла к сундуку. Он открылся не сразу — пришлось тянуть крышку обеими руками. Внутри лежали ткани, старая шаль, две книги, еще несколько писем, перевязанных выцветшей лентой, и маленький деревянный футляр. Я открыла его первым. Внутри оказалась печать. Женская. Без родового герба, но с тем же знаком, что на двери и ковре — переплетением огня, листьев и чего-то похожего на пряди.