Книга Крушение Турмфальке, страница 114 – Сергей Трифонов

Во второй половине дня пришёл дежурный офицер. Он передал приказ фюрера вместе с Бетцем явиться к нему. Честно говоря, находясь в нетрезвом состоянии, я подумал, что фюрер вызвал для выволочки за пьянство. Мы, как были, небритые, в мятой одежде отправились с Бетцем в приёмную.

Савельев настолько устал и хотел спать, что с трудом воспринимал слова Баура. Он поглядел на часы. Было почти три ночи. С Бауром же происходило непонятное. Его глаза излучали бешеную энергию. Изменился цвет лица. От серо-землистого он перешёл в бордовый. Баур стал не просто двигать руками, он пытался жестикулировать. Лукьяненко рассказывал, что с тяжелобольными такое случается. Перед смертью организм мобилизует все свои ресурсы и становится похожим на пружину, заряженную мощной энергией. Если у такого больного имелась последняя цель, его мозг концентрировал на ней всю энергию и был способен на многое. Учёный мог совершить научное открытие, художник написать шедевр, а парализованный встать и пойти.

На дворе послышалась беспорядочная стрельба. Савельев достал из кобуры пистолет. В госпитале поднялась суматошная беготня, раздавались крики врачей и медсестёр, хлопали двери. Вошёл заспанный сержант Кулешов, сел рядом, положив автомат на колени. Следом за ним, театрально отдёрнув занавес, появился подполковник Лукьяненко. Со скрещенными на груди руками, с дьявольски лукавым выражением лица он был похож на Мефистофеля. На фоне звуков уличной стрельбы, госпитального шума его голос был тихим и взволнованным:

— Победа, друзья мои. Победа!

9 мая 1945 года

Во дворе госпиталя люди обнимали друг друга, плакали, целовались, что-то восторженно кричали. Стреляли вверх из пистолетов, автоматов, винтовок, карабинов, ракетниц. Ночное небо озарялось светящимися пунктирами трассирующих пуль, разноцветьем сигнальных ракет. Поддавшись общему порыву, Савельев, Лукьяненко и Кулешов тоже стали палить в воздух.

В радостном возбуждении Савельев с водителем направились в комендатуру города. Там уже вовсю праздновали. Подполковник, комендант города, расцеловался с Савельевым, усадил за стол. Выпили за победу, за Сталина, за Родину, за Жукова и Конева, за союзников. Не чокаясь, помянули погибших, выпили за живых, за счастье, за любовь. Комендант рассказал, что около двух ночи звонили из штаба фронта и сообщили о подписании акта о капитуляции Германии. Он достал из полевой сумки блокнот, полистал его, вырвал страницу, отдал Савельеву. «Звонил подполковник Кирпиченко. Просил срочно связаться, – читал Савельев. – Звонили от полковника Грабина. По завершении работы явиться к нему. Звонила лейтенант Сизова. Передала, что очень любит и скучает». Улыбаясь, Савельев свернул листок, спрятал его в карман кителя, затем попросил связиста соединить его с отделом контрразведки 79-го стрелкового корпуса. Трубку взял Кирпиченко и после взаимных поздравлений спросил:

— Как твой лётчик? Есть что-либо стоящее?

Савельев сказал, что показания Баура имеют чрезвычайную ценность. Из телефонной трубки раздавалось праздничное многоголосье. Кирпиченко кричал:

— Саня! Есть три хороших новости. Первая – победа. Вторая – тебе присвоили подполковника. Третья – Лене – старшего лейтенанта. Поздравляю, дорогой мой. Когда приедешь?

— Думаю, сегодня в первой половине дня закончу и сразу выезжаю.