Книга Пощёчина генерал-полковнику Готу, страница 84 – Сергей Трифонов

По вечерам, после ужина, когда кухня и утварь были намыты, алюминиевые бидоны наполнены чистой водой к утреннему чаю, Милка накормлена и напоена, Матвеич с Иваном любили посидеть под открытым небом, попить свежезаваренного чаю, неспешно, с душой покурить. Тот разговор случился раннеиюньским вечером, когда свет прозрачного беззвёздного и безлунного неба долго не угасал, придавая лесам, прибрежным лугам, ещё не вызревшим полям радостный, праздничный вид. Тихо было и покойно. Лишь маленькие летучие мыши юрко шныряли над головой. Иван, по обычаю, был угрюм, молча курил, согнувшись длинным телом и глядя под ноги. Матвеич приобнял его и тихо спросил:

— Ну чего ты, Ванюша, вновь загрустил? Глянь, красотища какая! А ты всё землю глазами роешь.

Кутяйкин поднял на Матвеича полные печали и тоски глаза, ответил, с трудом подбирая слова:

— Чему радоваться-то? Вот закончу службу, обратно в колхоз… Куды ж ещё-то? Тюрьма там, Егор Матвеич, форменным делом тюрьма…

Обдумывая эти слова, зная правоту Ивана и жалея его, Матвеич помолчал, крепче прижал к себе его худые плечи.

— На сверхсрочную оставайся. В армии дел невпроворот.

— Дык кто ж меня оставит-то? Кому я тут нужон?

Матвеич поднялся с чурбака, расправил гимнастёрку под ремнём, выпрямился, грудь вперёд.

— Мне, Ваня, нужен, роте, полку нужен. – Матвеич указал рукой в сторону конюшни. – Милке нужен. Выходит, рядовой Кутяйкин, вы всем нужны, а главное – Родине.

Загоревшиеся было от таких слов глаза Ивана, при упоминании Родины вновь потухли. Он с нескрываемой злобой спросил:

— Про какую такую Родину вы молвите, Егор Матвеич? Про ту, что тятьку мово в холодные якутские лагеря затолкала? И кто знает, жив ли он? Которая с голоду уморила матку с сестрёнкой? Или про ту, что нас за скотов держит по деревням и сёлам на батрацком труде не за деньги, а за «палочки», без паспортов, без права покидать родные места по собственному усмотрению? За любое слово поперёк, за несогласие малое, за ошибку – всё у этой Родины одно – тюрьма и лагеря. Отчего ж Родина эта жестокая такая, злобная, жадная, кусачая, будто гадюка лесная?

Матвеич хорошо понимал парня. Он мог бы прибавить к этим обидным словам ещё много чего, о чём не знал и не догадывался Кутяйкин. Но, поразмыслив, Матвеич сказал о другом.

— Родина, Ваня, это не только плохие и очень плохие люди, от которых простым людям живётся несладко. Такой швали везде хватает, во всех странах. Глянь, что в Германии творят Гитлер, Геббельс, Гиммлер с их прихвостнями. А в Италии Муссолини с его чернорубашечниками весь народ в страхе держит. В Румынии – Антонеску, в Венгрии – Хорти, в Испании – Франко… Но спроси немца, итальянца, или там испанца какого, они что, из-за нечисти этой родину свою меньше любят? Нет, ответят тебе, Родина, брат, святое! Родина – колыбель, где ты родился, молоко матери, мозолистые и сильные руки отца, хлеб из печи, солнце ласковое над лесом и полем, жаворонок в чистом небе… Родина, – Матвеич лихорадочно подыскивал слова, – это, это мы с тобой, Ваня, рота наша, присяга, знамя полковое… Родина – это, брат, святое! То, за что и жизнь свою не жаль отдать!

Наступило долгое молчание. Матвеич нервно свернул цигарку, закурил. Иван, сопел, надувшись, словно пузырь, что-то соображал. Вдруг переменил тему разговора.