Книга Кровь и золото погон, страница 87 – Сергей Трифонов

Павловский с Гуторовым закурили, угостили подпольщика. Ротмистр после долгого молчания упёрся холодным, безжизненным взглядом в глаза подпольщика.

— Хорошо вы тут всё сказали, товарищ большевик, главное — много правды в ваших словах. И про царизм, и про зажравшихся богатеев… Вот только в ум никак не возьму, а мы, офицеры русской армии, защищавшие Родину от германского сапога, что, лишь дворян и богатеев защищали? Сегодня основная масса офицеров — выходцы из обедневшего служивого дворянства, из студентов и гимназистов, инженеров и техников, мастеровых и крестьян… За что же нас, кровью своей поливших русскую землю, вы, большевики, тысячами расстреливаете, штыками рвёте, вешаете и топите? За что матерей, жён и сестёр насилуете, в ЧК пытаете, последнего куска хлеба лишаете? — Павловский сдерживал себя, не желал выдать большевику кипящую внутри ненависть, старался говорить тихо и спокойно. — За что вы преследуете русскую интеллигенцию, духовенство? Лишь за то, что мы все не из рабочих и крестьян? Да ведь и к крестьянину вы относитесь, как к быдлу, последний кусок у него отбираете по продразвёрстке. Что же это за власть у вас такая, товарищ большевик, при которой всякие чухонцы, евреи, мадьяры, чехи, китайцы из отрядов ВЧК губят русского человека? Получается, хреновая ваша власть, злобная, кровожадная. А ваши Ленин, Троцкий, Зиновьев, Дзержинский — разнузданная шайка вампиров и упырей. Думается мне, это вы, большевики, так и не поняли, на кого войной пошли, на русский народ пошли. Это вас, большевиков, словно чёрную грязь, снесёт народный гнев.

Павловский поднялся из-за стола, одёрнул мундир, надел фуражку и, натягивая замшевые перчатки, бросил через плечо подпоручику Гуторову:

— Приятная была беседа. Полагаю, Иван Иванович, на этом и остановимся. Распорядитесь к утру подготовить виселицы.

Перед самым рассветом, если тёмно-серую дождливую мглу можно было назвать рассветом, в здании городской Управы собрался военно-полевой суд псковского гарнизона в составе председательствующего полковника и двух заседателей — пехотного капитана и артиллерийского поручика. Невыспавшиеся, недовольные жуткой погодой, офицеры глазом не взглянули на одиннадцать несчастных, столпившихся в большом кабинете, без интереса пролистали «судебно-следственное дело» и без внимания выслушали обвинительный акт, зачитанный следователем. Когда прозвучала последняя фраза — «…к смертной казни через повешение», — помещение наполнилось гулом от выкриков возмущённых осуждённых, топота их сапог. Офицерский конвой ударами прикладов вытолкал людей в коридор.

На площади, оцепленной эскадроном Павловского, невзирая на ранний час и мерзкую погоду, толпился народ. Офицеры быстро развели приговорённых к сколоченным ночью виселицам. Павловский, одетый в новую шинель, при шашке и шпорах, по-хозяйски обошёл площадь, задержался у последней виселицы, где на ящике с петлёй на шее стоял тот самый старый подпольщик.

— Не предлагаю вам покаяться, думаю, бесполезно. Священника мы не пригласили, зная патологическую безбожность большевиков. — Ротмистр улыбнулся. — Ну, товарищи, пора в дорогу.

Он махнул рукой, и тотчас офицеры выбили ящики из-под ног казнимых. По площади прокатился гул, сплетённый из стонов, криков, плача, возгласов радости и удовлетворения, усиленный воем октябрьского ветра. Офицеры разгоняли толпу, очищали площадь от прибывших торговать крестьян с их повозками, мешками, кулями, сетками… И тут, в людской толчее, Павловский увидел Татьяну. Их взгляды встретились. Его — удивлённый и слегка растерянный. Её — полный ужаса и отчаяния. Он двинулся в её сторону, хотел остановить, что-то объяснить, но она отвернулась и быстро исчезла в толпе.