Книга Полет Пустельги, страница 184 – Сергей Трифонов

Савельеву хотелось добежать до Шпрее и утопиться. Он пытался закурить, но спички ломались. Грабин дал прикурить ему от трофейной зажигалки, закурил сам.

— Держи, Саша, на память, — полковник вложил в ладони Савельеву немецкую никелированную зажигалку, — пойдем, пройдемся. Да успокойся ты, наконец. Ну не знал я ничего об этом письме! Если бы знал, думаешь, не предупредил бы тебя?

Савельев не мог сосредоточиться, не понимал, что говорит Грабин. Голова гудела. Он представить не мог, что будет с ним дальше.

— Успокойся, Савельев. Дело мы сделали. Это главное. А дальше… Мы с тобой люди военные. Где прикажут служить, туда и поедем. Ты еще совсем молодой. У тебя все впереди. Жизнь гораздо богаче и интереснее, чем мы ее знаем. А что мы с тобой видели? Война, смерть, голод, разруха, горе и слезы. Думаю, многое изменится. Знаешь что, поехали ко мне. Выпить надо. Позовем Мирошниченко, Лену. Поехали.

Сборы были скорые. Сизова, утирая то и дело рукавом гимнастерки льющиеся ручьем слезы, сложила в чемодан вещи Савельева, продукты, заботливо приготовленные старшиной Кухаренко. Постучали. Лена лихорадочно вытерла полотенцем лицо, вскочила на ноги, одернула гимнастерку

— Чего тебе? — спросила она, увидев в двери кислую физиономию старшины Кулешова.

— Товарищ старший лейтенант. Пошли. Вас там все ждут. Товарищ подполковник волнуется.

— Волновался бы, сам бы пришел, а не тебя бы послал.

— И за что вы меня не любите, товарищ старший лейтенант? — спросил старшина.

— А за что вас любить? — Сизова приводила себя в порядок перед зеркалом. — Ты вот часто ли жене с дочерьми писал с фронта? Небось с фронтовыми подругами развлекался? Может, и подполковник с тобой в компании?

Кулешов крепко схватил Лену за локоть и резким движением повернул к себе.

— Я понимаю, как вам больно. Но не смейте так говорить об Александре Васильевиче и обо мне. Моя жена и дочери — святое. Полагаю, товарищ подполковник так же и о вас думает.

Отвальная была недолгой. Разговор не клеился. Выпили. Пожелали Савельеву, как полагается, удачи на новой службе и разошлись.

Сизова просидела до глубокой ночи в кабинете Савельева, не проронив ни слова. Савельев что-то говорил, постоянно курил, меряя длинными шагами кабинет, гладил ее волосы, руки. Она словно окаменела. Ничего не слышала, не понимала слов, не ощущала прикосновений его рук. Когда в кабинет вошел старшина Кулешов и сказал, что пора ехать на аэродром, она с трудом поднялась, опираясь на руку подполковника, вышла во двор. У машины не своим голосом вымолвила:

— Я буду ждать тебя.

«Дуглас» с запущенными двигателями принимал пассажиров. Вадис на приветствие подполковника Савельева только угрюмо кивнул головой и тяжело стал подниматься по трапу. В самолете было холодно. Савельев укрылся шинелью с головой и попытался уснуть. Но вместо сна перед глазами прыгали, словно кадры фронтовой кинохроники, перемежаясь во времени и пространстве, штурм рейхсканцелярии, бои у Рамушево, прогулка с Сизовой по Берлину, бомбежка под Минском в сорок четвертом, мамины руки, державшие его голову во время прощания в Ленинграде, допрос Баура.

Савельев стянул с головы шинель, осмотрел салон, освещенный тусклым светом синей лампы, прикрученной над входом в пилотскую кабину. Немногочисленные пассажиры, в том числе и Вадис, спали под монотонный гул двигателей. Через иллюминатор были видны редкие огоньки на проплывавшей внизу земле.