Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 174 – Анатолий Салуцкий

Он двинулся к Лубянке, разглядывая безделушки, которых было в избытке. Увлёкшись, чуть не натолкнулся на брюхастого борова, который торговался с щуплым мужичком. Не в силах нагнуться, показывая пальцем на складной нож, лежавший на газете, фальцетом, неожиданным для его комплекции, требовал:

— А теперь эту фигню дай глянуть. Ну-ка. Это что?

— «Белка» с прямым лезвием, – протягивая нож, ответил мужичок, сидевший на фанерном ящике. – Для дельного человека вещь незаменимая, всё режет, дерево строгает, как бритва.

Брюхастый, с выпирающим габсбургским подбородком, пару раз открыл-закрыл лезвие, вернул вещицу, снова указал пальцем.

— А это что?

— Рыбацкий тройник. Вещь! Цевьё длинное, самое-самое, чтоб вываживать щуку на мелководье.

— Рыбак-охотник, что ль?

— Было дело на досуге. Пока не разгегемонили.

— Это как?

— А чего как? На Тушинском заводе полвека отработал, а теперь рабочий класс побоку.

Было ясно, торга не будет, но на барахолке и пустые разговоры в цене.

— На Тушинском? А ты, минуточку, уж не «Буран» ли клепал?

— Ишь, хитёр монтёр, всё тебе скажи.

Арсений перестал вслушиваться, обогнул борова, вместе с толкучкой потёк дальше, но вскоре его внимание привлёк высокий, худой, живые мощи старик, продававший фетровую шляпу-федеру с тремя вмятинами. Резанул уши его звучный, низким тембром ответ кому-то:

— Главный вопрос, уважаемый, в том, за истину ли терпим?

Покупателя, тоже не из молодых, длинноволосого, видимо, интересовала не столько шляпа, сколько возможность посудачить. Он почесал в затылке:

— Этот вопрос батюшке задавайте. Я не с этой радости здесь толкусь.

— А при чём здесь батюшка? О вере не спорят. Вопрос мой в том, как бы в наших палестинах чего против веры не вышло. Идёт отлив русской жизни… Туда ли нас взашей манят?

Длинноволосый воскликнул:

— Ишь, едят тебя мухи, как заговорил! Это другой разговор. Да, в народе тоска, сейчас всё объясню…

Арсений изучающе оглядел старика со шляпой и двинулся дальше, сокрушаясь по поводу ужасающей житейской катастрофы, постигшей народ и заявившей о себе барахолкой в самом центре Москвы. Человеку, видевшему это отнюдь не стихийное бедствие, было о чём подумать. Неопрятная, разномастная толкучка обнажила изнанку эпохи, возвеличенной медийным бомондом за свободу нравов и обилие колбасы. Беспутное, горемычное время безжалостно швырнуло под колесо истории старшее поколение, превратив его в бесчеловечный секонд-хенд. Забракованных жизнью, этих людей ждала беспросветная бедность, ибо возраст не давал им шанса освоиться в новых бытийных реалиях… То была дьявольская политическая насмешка – в красочную обёртку прав человека завернули горькую, ядовитую начинку.

Влившись в толпу, оглушённый, подавленный горестным шумом времени, он не заметил, как вместе с ней дошаркал до «Детского мира». Нескончаемая картина всеобщего бедствия заставила ужаснуться своей детской наивности – клюнул на красивые речи! Было стыдно за себя, ай-яй-яй, как вдохновенно просиял в глупостях! А теперь висит на подножке жизни… В чувство его привёл непривычный вид облысевшей площади Дзержинского – без памятника! Он видел по ТВ, как неистово толпа сбрасывала его с постамента, но только сейчас, пройдя «через строй», где шомполами били по самолюбию и самооценке, с предельной ясностью осознал всё. Всё-ё-ё! Невольно вспомнилось где-то читаное: неужто настаёт конец времён и прекращенье дней? И сразу ответ: нет, нет и не-ет! Жёстко продиктовал себе: по жизни вспять не ходят, и он обязан оплатить свои глупости, свой кретинизм успешной карьерой в страховом деле. О-бя-зан.