Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 317 – Анатолий Салуцкий

Трофимычу стукнуло сорок, и, согласно теории о смене поколений, он встал в очередь на признание его сочинительских заслуг. Но двери в зал писательской славы были глухо заперты на три засова, в них бессмысленно стучаться или ломиться, по мнению друзей Трофимыча, их предстояло взламывать. Впрочем, возможно, этим займутся следующие сорокалетние, а нынешним суждено справлять юбилеи в Нижнем буфете. Хотя и на такой денежный подвиг был способен не каждый. Накрыть стол в Нижнем писатель, живущий литературным трудом, мог лишь при наличии горячо любимой жены с профессией, дающей сносный семейный доход. Правда, кое-кто умудрялся жениться так удачно, и даже по нескольку раз, что его сразу назначали гением, с сопутствующим финансовым содержанием. Но Трофимыч считал, что тоже преуспел в личной жизни, – его жена была провизором, и её заработок позволял писателю, лишённому социальной халявы, включая отказ в больничных, отметить юбилей в Нижнем буфете не только дежурными бутерами со стопкой.

С этого и начал взявшийся томадить Карагач:

— Отрадно, что юбиляр помнит заповедь Аль Капоне: словом и пловом можно добиться большего, чем одним лишь словом. Господа пловожоры, здоровеньки шалом. Велком дринк! Начнём по маленькой напитком молодости нашей. Мы так избалованы ресторанным обжорством, что для поднятия аппетита нужен аперитив.

— Фейхтвангер делил людей на сытых, пресыщенных и ненасытных, – с ходу откликнулся всезнающий Буцдарин. – Прошу уточнить наш статус.

— А я прошу без свиста с галёрки. Сперва пригубим. Первый тост за… за… Кто зачинщик?..

Народу Трофимыч созвал не так, чтобы много, – уместились за тремя сдвинутыми столами, – однако по меркам маломерного Нижнего буфета солидно, как и подобает писателю, широко известному в узких приятельских кругах.

Вообще говоря, насельники Нижнего буфета являли собой пёструю шатию-братию. Большинство из них объединяла приязнь к русскому слову и ладу, зудящая фантомная боль от ампутированного величия русской литературы, а также страстное чаяние, словно напалмом, жечь сердца людей своей нетленкой. Здесь кучковались литмастера на все руки, путёвые пацаны – разумеется, по писательским понятиям, – подручные с закулисной литкухни, находчивые штукари и напыщенные пустоплёты, младописы и писательская баламуть, живущая литературными скандалами. Спускался сюда и некий уникальный понторез, для которого ложный престиж был важнее заработка. Клиенты Нижнего буфета годами варились в литературной среде, умели отличать живые ростки словесности от генно-модифицированных, выращенных на питательных растворах Минцифры, и не погрязали в глубокой толерантности, позволяя себе костерить не только либералов, но также турбопатриотов.

Но тусовка, в которой Трофимыч считался одним из мэтров, выделялась на общем фоне более высокой долей глубокоумных смысловиков, актуальщиков и умельцев воспарять духом. Кроме того, за ними водился серьёзный писательский грех: они не только писали своё, но и читали чужое, опускаясь даже до чтения книг, написанных теми, кто не числился в их тусовке.

На счету Трофимыча не было крупных фолиантов, но в творчестве он обращался к реальной жизни и понимал происходящее лучше многих. Его мнение звучало весомо, к его оценкам прислушивались. В итоге личностный авторитет успешно компенсировал скромные литературные успехи в виде сборников рассказов и публицистических статеек. Поэтому Карагач, не нашедший зачинщика для первого тоста, ударился в общие суждения: