Книга От войны до войны. Потаённые смыслы эпохи, страница 319 – Анатолий Салуцкий

Табулец поднялся с рюмкой.

— Гриша, думаю, не ошибусь, если скажу спасибо от всех митингующих за этим столом. Выпьем за геройский Донбасс, а потом у меня будет вопрос. За Донбасс! – Не крякнув, мастерски влил в себя водку без глотка. – Теперь вопрос. А почему либерально-премиальная элита из Дома Ростовых про Донбасс ни гу-гу?

— Самозваная элита, – поправил Лучина.

— Читайте Языкова «К не нашим», полтора века назад всё предрёк, – подсказал Буцдарин.

— Да и мы ни гу-гу, если бы не Пылаев, – самокритично отозвался Трофимыч.

— Мужики, да ведь я в Донбасс, считай, случайно закатился. По личному интересу, никто меня туда не слал, никому до Донбасса дела нет.

Тут уж Алёна смолчать не смогла:

— Почему же никому? Оттуда Прилепин не вылезает, книгу написал.

От неожиданности все молча уставились на неё. Наконец Карагач сказал:

— Устами женщины глаголет истина, она права, а мы, словно гопота литературная, тащим одеяло на себя. – Хитро поиграл бровями. – Так что, за Прилепина?

— А ты с ним родня? – прорезался Костя Непша, и все заулыбались.

— Ладно, – примирительно сказал Карагач, – за Прилепина пить не будем, у него своя родня, кроме неё он никого знать не знает. Его лилипуты самые крупные. Какое дело ему до нас, а нам до него?

Трофимыч перегнулся через стол:

— Гриша, надо бы отдельно перекинуться по Донбассу. Созвонимся. – Кивнул Томульцу. – С тобой тоже. А то и втроём пересечёмся.

Алёна давненько не бывала на таких заседаниях. И слушая застольный трёп слегка подвыпившей тусовки, ловила себя на мысли, что за десять лет эта среда заметно изменилась. Когда-то младописы жили беззаботно и весело, ибо на пивной загул им хватало, а ни в чём другом они не нуждались, ибо верили, что впереди их ждёт великая писательская слава. И забавлялись развлечениями вроде конкурса рассказов о походе за грибами. Сегодня это были другие люди. Прежний задор сохранился, но стал злым, порой ядовитым; на лицах даже в минуты веселья тень озабоченности, которая, в понимании Алёны, отражала тревогу за творческое будущее. Избрав писательскую стезю, к сорока они осознали, сколь много на ней рытвин, провалов, капканов, волчьих ям и прочих препятствий. Поняли, что эпоха, на которую выпала их творческая судьба, им не благоприятствует. Алёна помнила назидание деда о сорокалетних и, вглядываясь в знакомые лица, гадала, кому суждено стать литературным перегноем, мульчей для следующих поколений, а кто сумеет возвыситься над каверзами правящих бал литературных второстепенностей.

Томулец тихо спросил:

— Как тебе вообще-то живёцца? Муж кормит? На жизнь хватает?

— Нормально. А если что, и я могу подрабатывать.

— Ты-ы? Как это?

— Да просто. Ещё студенткой сдала экзамен на московского гида, а по новым правилам получила лицензию, скликаю по инету группы экскурсантов. Тоже копеечка… Кстати, удивляюсь, что никто из писателей таким макаром не подрабатывает…

Томулец почесал в затылке.

— Интерессссно…

Пылаев, удерживая внимание к своей персоне, продолжил донецкую тему:

— Донбасс, он ещё во многом советский. Мне там байку рассказали, с подтекстом. При Советах сколько хошь крыли начальство на заводах, а на Красной площади – не смей. Теперь наоборот: на Красной площади власть ругать можно, а на заводах – боже упаси, выгонят, и не пикнешь. Разница, однако.