Книга Дефект всемогущества, страница 65 – Фёдор Шилов

— Я сын первой жены Ивана. От нового брака, – говорил между тем Дима, – но мама часто рассказывала мне о случившемся выкидыше. И о том, что к этому выкидышу привело… Мать по этому нерождённому ребёнку до сих пор убивается… Шутка ли, в июле 1982 года младенца ждали, а рана у неё до сих пор не зажила! В этом году мать опять плакала, всё причитала: «Димочка, твоему несостоявшемуся брату или сестре могло бы тридцать пять лет исполниться…» А мне самому в октябре тридцатник стукнет, захотел я себе подарочек сделать, так сказать, все долги взыскать к празднику. Вот и стал выяснять, где сейчас Иван Оладьев живёт да чем занимается… Мне-то он, конечно, ничего не должен, а вот матери моей жизнь испортил, я решил, что пришло время расплаты.

«Вот чёрт, – подумал про себя Михаил, – а ведь мысль проверить родителей Дмитрия была! Косяк… Эту информацию получить легче лёгкого. Тут же появились бы данные о связи матери Дмитрия с Оладьевым… И тогда был бы повод пообщаться с Ефимовым построже…»

Невнимательность – ещё один дефект всемогущества. Или просто судьбе было угодно, чтобы сложилось всё так, как сложилось?

— Я решил, что приеду в Заберезье, сниму дом по соседству, подружусь с Иваном и однажды отомщу ему за жестокое отношение к моей матери!

Дима посмотрел на Мишу – прямо и открыто:

— Успокойся. Не убивал я Оладьева. Догадываюсь, о чём ты подумал. Ехал мстить, да. Убивать ехал, если хотите. Но не учёл свой характер. Не коварен я по натуре, долгие зловещие планы вынашивать не умею. Исподтишка ничего делать не могу. В морду дать – это запросто, но старших не бью, не так воспитан. Посмотрел на этого Ивана, пообщались. Мать по ребёнку плачет порой, а про первого мужа всегда с придыханием рассказывает, даже, кажется, до сих пор любит. Хочет ли она, чтобы я ему мстил? Обрадуется ли, если я приду и скажу: мам, я твоего Ивана убил? Не обрадуется. А если сяду за убийство, только хуже сделаю. Никто счастливее не стал бы, тогда в чём смысл?

— Если бы все преступники были такими сознательными, я и мои коллеги остались бы без работы, – хмыкнул Миша.

Он чувствовал: Дима не врёт.

— Я не преступник, – мягко поправил Дима, – но виноватым себя в смерти Ивана считаю. Потому хотел при всех покаяться. Мысли допускал нехорошие. Со штакетником и кровлей неловко получилось. Сам наобещал, а потом по работе закрутился. Может, верни я Ивану деревяшки и железки, так по-другому бы всё сложилось.

— Так можно винить и производителя кровельного железа, и того, кто придумал железом крыть крыши, да и вообще сам день Сотворения мира! – сказала Галя. – Кто ж знал, что Ивану приспичит втихаря кровлю спереть?

— Галь, – Миша скосил глаза на Георгия, но Галю было не остановить:

— А что ты галькаешь? Я считала и считаю Ивана дурным человеком. Жора? Жора – мямля и слизняк, но его папаша – действительно подонок.

— О мёртвых либо хорошо, либо ничего… – заговорил Дима.

— …ничего, кроме правды! Так эта пословица завершается! А я говорю правду!

— Я пойду, – Георгий поднялся.

— Ещё буквально пять минут, – остановил его Михаил. – Галь, ты видела когда-нибудь план участка Аршиновых?

— Не доводилось. Документы мне дядя Женя не показывал, в Интернете я план не запрашивала. А что, там что-то интересное?

— Свет, а ты план видела? Хотя дурацкий вопрос, видела, конечно, спрошу по-другому: сравнивала то, что нарисовано, с тем, что есть на самом деле?