Книга Дефект всемогущества, страница 82 – Фёдор Шилов

— Вот уж не представляю тебя разбрасывающей колготки! – перебиваю я. Картинка и впрямь гротескная, воображение с боем отказывается её рисовать. – Ты кажешься большой чистюлей! Даже, не побоюсь этого слова, – чистоплюйкой!

— О, нет! Я ужасная засранка. А вот мой бывший муж, тот, наоборот, просто мечта для убийцы – помыл за собой ложки, тарелки, расставил в верном порядке, и вуаля, не было посторонних в доме, и не вызовет подозрений единственная чистая чашка из-под яда на фоне залежей мусора и груды замызганных тарелок, какие нередко встретишь в других домах.

— Ты родила только что хорошую мысль: если это – спланированное убийство, то преступник не раз бывал здесь в гостях и знал о привычках хозяина.

— Залётному злоумышленнику этот факт тоже сыграл бы на руку. Но, как правило, отравления всё-таки заранее продумываются.

Лида снова принимается за съёмку. Столешница разделочного стола. Здесь беспорядок. Банки со специями сметены с аккуратных подвесных полок, часть из них разбита о твёрдую поверхность стола. Красный и чёрный молотый перец ссыпались на пол, здесь же вянут пряные бутончики гвоздики, молотая корица и куркума. В липкой лужице, источающей убийственный аромат, встретивший нас на пороге, покоятся осколки флакона из-под одеколона.

— Сфотографируй отдельно и как можно крупнее, – советую я.

Мусорное ведро. В нём нет пищевых или бытовых отходов. Только рукописи, порванные на четыре части.

— Видишь? – Лидия достаёт обрывки и внимательно изучает. – На бумажных «обломках» почерк ровный и аккуратный. Это переписанные тексты, а Серёжа никогда не рвал готовые произведения. Принципиально! Для него сей процесс был так же неправомочен, как употребление мяса вилкой для салата или вина из коньячных рюмок. Не комильфо, так сказать. Черновики – запросто! Бывало – пишет, пишет, а потом придёт в ярость, всё зачеркнёт, скомкает бумагу, развернёт ещё раз, глянет строго, перечитает и только после этого либо изорвёт в клочья и швырнёт в корзину, либо расправит и сохранит. Второй вариант бывал реже. Помню, он спас так стихотворения «Мелодия» и «Весенний балет». Остальное комкал и рвал в клочья без сожаления! Именно – комкал и лишь потом рвал. Творец в нём никогда не мыл посуды, а добросовестный домохозяин не писал стихов и музыки. Это были два разных человека. А теперь перед нами – рассудочная расчленёнка листа на четыре части… Да ещё из числа произведений из архива, а не черновик.

Она всматривается в обрывки.

— Да, вот эти стихи я хорошо знаю.

— По-твоему, это часть постановки?

— Скорее всего! Мизансцена такая: человек испытывает творческий кризис, страдает, мечется, ищет выход и находит утешение в самоубийстве, в отчаянии рвёт свои творенья и выпивает капли.

Она театральничает, то картинно вздымая руки к небу, то прижимая их к груди, хватается за голову и активно жестикулирует, пытаясь доказать мне нарочитость навязываемой нам преступником версии.

— Пожалуй, разочаровавшись в своих трудах, я тоже не ограничился бы кротким измельчением рукописей на почти равные части. Смял бы, сжёг, растоптал. А обыденно порвать и выбросить в корзину – так запала для суицида не останется.

— Преступник, возможно, и бывал здесь, но привычки хозяина изучил недостаточно добросовестно… – кивнула Лида. – Я сказала это и в полиции, но от меня отмахнулись. И ещё! Меня смущает препарат, с помощью которого Сергей покончил с собой. «Бирломитин»^[5]. Представь, ты решил свести счёты с жизнью, принимаешь героическое решение травиться, хватаешь домашнюю аптечку и… что там находишь?