Книга Хрустальная пробка, страница 25 – Морис Леблан

— А Добрек не догадывался о ваших намерениях?

— Конечно нет. Клянусь вам, у нас было очень странное свидание, когда я подстерегала его, стараясь в его словах и жестах отгадать скрываемую им тайну, а он…

— А он, – продолжил Люпен мысль Клариссы Мержи, – он подстерегал вас, женщину, которую любил.

Она склонила голову и просто сказала:

— Да.

— И чем кончились ваши поиски? – спросил Люпен.

— Мои поиски, – сказала она, – долго оставались бесплодными. Я начала уже отчаиваться, как вдруг однажды, зайдя к Добреку на Энгьенскую виллу, я нашла под его письменным столом клочок разорванного письма, брошенный в корзину с разной бумагой. Там было несколько строк, написанных на скверном английском языке его рукой. Мне удалось прочитать: «Оставьте внутри хрусталя пустое пространство, но так, чтобы никто не мог этого подозревать». Может быть, я не придала бы этой бумажке того значения, которое она заслуживала, если бы Добрек не прибежал вдруг из сада и не бросился бы к корзинке с бумагами, поспешно стараясь что-то разыскать. Он подозрительно смотрел на меня.

— Тут было… письмо.

Я сделала вид, что не поняла. Он не настаивал. Но его волнение не ускользнуло от меня, и я начала свои поиски. Через месяц я нашла в камине часть английской находки. Джон Говард, стекольщик из Стоурбриджа, доставил депутату заказанный им хрустальный графин соответственной модели. Слово «хрустальный» меня поразило, и я поехала в Стоурбридж, подкупила стекольщика и узнала, что, согласно заказу, пробка флакона была выдолблена внутри так, «чтобы никто этого не мог подозревать».

Люпен поднял голову:

— Это сообщение не оставляет никакого сомнения. Все же мне показалось, что такой тайник был бы слишком мал.

— Мал, но достаточен, – сказала она.

— Откуда вы знаете?

— От Прасвилля.

— Вы, значит, с ним виделись?

— С этого времени – да. Раньше мы с мужем прервали с ним всякие отношения. Прасвилль – человек более чем сомнительной нравственности, страшно тщеславный, и в деле Канала^[3] он сыграл гадкую роль. Но это было несущественно. Мне нужна была помощь, а его только что назначили главным секретарем сыскной полиции.

— Знал ли он о поведении вашего сына Жильбера? – спросил Люпен.

— Нет. Я и ему тоже сказала, что Жильбер уехал и умер. Во всем остальном я была с ним откровенна. Когда я сообщила ему о результатах моих поисков, он подпрыгнул от радости. Мы долго разговаривали, и я узнала, что список был написан на клочке пергаментной бумаги, до того тонкой, что, будучи свернута шариком, она поместилась бы где угодно. Ни для него, ни для меня не оставалось никаких сомнений. Мы открыли тайник. Решено было действовать каждому порознь и тайно общаться друг с другом. Я его свела с Клементиной, привратницей, которая мне вполне предана.

— Но Прасвиллю она не очень предана, потому что я видел, как она ему изменяла.

— Теперь – может быть, но вначале она этого не делала, хотя посещения полиции были очень частыми. В это время, два месяца тому назад, появился Жильбер. Мать никогда не перестает любить свое дитя, что бы оно ни сделало. И притом Жильбер так очарователен. Вы его знаете… Он плакал, обнимал своего брата… Жака… Я простила его.

Она произнесла тихим голосом, опустив глаза ниц:

— Ах, лучше бы я его не простила! О, если бы это мгновение вернулось, у меня хватило бы мужества его прогнать! Бедное дитя… Это я его погубила…