Книга Так сказала бабушка, страница 133 – Николай Владимирович Андреев

— Идем!

С этими словами он направился к закрытой калитке. Внимательно осмотрел ее и, не найдя кнопки звонка, толкнул рукой.

Максимовых поминали в большом зале с высокими окнами, выходящими в сад. В центре комнаты стояли сдвинутые буквой «П» столы, за которыми сидели полсотни людей, знакомых Романову по спектаклям Русского драматического театра.

«Вот эта полная девушка с длинной русой косой – Величкина, она играла Нину Заречную в “Чайке”, – проходя вдоль стола в поисках свободного места, мысленно принялся перечислять он. – Этот молодой человек с веселыми глазами – Константина Треплева там же… Этот старик с крошками на подбородке – судью Уоргрейва в “Десяти негритятах”… Этот нигде не играл – то ли не хотел, то ли не умел – и потому стал художественным руководителем».

Поздоровавшись с Самородовым за руку, Романов прошел дальше.

«Эту дамочку я еще, кажется, не видел, – отметил про себя красивую пышногрудую женщину в черном декольтированном платье. – А вот этого…»

Увидев перед собой ухмыляющегося Никиту Малявина с рюмкой водки в руке, Романов на секунду опешил. Удивленно покачал головой и, попросив подвинуться, сел рядом.

— Друзья! – привлекая к себе внимание, Самородов постучал вилкой по стоявшей перед ним на столе бутылке. – Попрошу минутку внимания!

В комнате стихло.

— Я хочу представить вам вновь прибывших. Это капитан милиции Коновалов Борис Сергеевич…

Приподнявшись, Коновалов лениво помахал рукой из ближнего угла.

— …и мой старинный приятель Василий Романов. Поэт. Прошу любить и жаловать.

Романов встал и поклонился.

— Теперь, когда все познакомились, слово предоставляется Петру Ефимовичу. Прошу вас, Петр Ефимович, скажите теперь вы что-нибудь.

Поблагодарив Самородова, старик с крошками на подбородке вышел из-за стола. Задумчиво пожевал нижнюю губу и тихим голосом стал рассказывать о том, где и при каких обстоятельствах они познакомились с Сашей Максимовым, в каких спектаклях вместе играли и в каких могли бы сыграть…

Петр Ефимович говорил долго. Слушая его, Романову показалось, будто старик за подробностями забыл, о чем хотел сказать, и с какого-то момента стал вспоминать не своего умершего друга с сыном Владимиром, о котором не сказал ни слова, а свою молодость. То, как он заводил жен, детей, друзей, и то, как потом с течением времени терял их, жен – три штуки, друзей – без числа и счета, теперь вот и Сашку Максимова.

Те, кто выступал после Петра Ефимовича, также говорили хорошо и много. Но им верилось меньше. Может потому, что слова их были слишком похожими, и боль в голосах звучала одинаково, и скорбь тех, кто был знаком с почившими по первым шагам на сцене, мало чем отличалась от скорби того, кто пришел в театр недавно.

После выступления актера, игравшего в «Десяти негритятах» доктора Армстронга, Самородов объявил перерыв. Все, кто курил, включая соседку Малявина – женщину в черном декольтированном платье, вышли на улицу, остальные разбились на маленькие группы и завели обычный в таких случаях треп за жизнь.

— Ну и что ты тут делаешь? – разливая водку по рюмкам, спросил Романов.

— Не видишь, работаю, – ответил Малявин. – А ты?

— Ищу поэтического вдохновения у гроба с покойниками. Я тебя серьезно спрашиваю.

— А я тебе серьезно отвечаю. Готовлю передачу об убийстве актеров Максимовых.