Онлайн книга «Так сказала бабушка»
|
В комнату шумной толпой ввалились курильщики. Посмотрев на приближающуюся к ним на волнах табачного дыма пышногрудую красавицу в черном декольтированном платье, Коновалов предложил Малявину поменяться местами. Получив категорический отказ, встал и с тяжелым вздохом предложил женщине стул. — Прошу вас, – сказал он, демонстративно смахивая с сиденья несуществующие пылинки. – Присаживайтесь, пожалуйста. Держал, так сказать, специально для вас. Никого даже близко не подпускал. Бросив на него быстрый взгляд из-под ресниц, та в благодарность за внимание вежливо склонила голову. — Вы очень любезны, капитан. — Так! Все рассаживаемся по своим местам! – раздался голос Самородова. – Быстро, быстро, не задерживаемся!.. Взяли рюмки, наполнили их. Борис Сергеевич! Величкина! Ну, давайте, садитесь уже, хватит ходить! Величкина, я кому говорю, сядь! Дай мужчинам поухаживать за собой! Рюмку свою, говорю, дай им! Вот так, молодец… Еще раз повторяю: сегодня всем можно пить. Всем, Мишуков, это значит, всем, кроме тебя! Мишуков – молодой человек с веселыми глазами, игравший Константина Треплева в «Чайке», – что-то сказал в ответ, и в комнате раздался первый смех. — Ладно, Мишукову, так и быть, тоже налейте, он завтра в спектакле не занят… Налили? Раздалось нестройное: налили. — Вот и хорошо. Самородов опустил глаза. Посмотрел на рюмку в руке, повертел, как будто искал и не мог найти на ее поверхности тезисы заготовленной речи, и, выдержав мхатовскую паузу, сказал: — Мне бы тоже хотелось произнести несколько добрых слов… Можно? — Да, да! – ответили ему. – Конечно, Игорь Дмитриевич! Говорите! — Спасибо. Ну так вот… Свою недлинную речь Самородов начал с того, что рассказал, кем ему приходились Александр Федорович с Владимиром Александровичем, как долго они дружили и что их сдружило. Вспомнил смешные случаи из жизни, отдал должное чувству юмора покойных и в заключение призвал всех присутствующих никогда не забывать этих великих актеров, настоящих мужчин и просто людей с большой буквы. Договорив последнюю фразу, он снова повертел рюмку в руке. — Ну вот, – вздохнул он. – Собственно, это все, что мне хотелось сказать… Не успел он закончить фразу, как Мишуков выкрикнул: — Вот и все, что хотелось сказать, произнес. Но останется этот пустующий плес, и щемящая нежность прозрачных осин, да один припоздавший курлычущий клин… Поймав на себе укоризненные взгляды окружающих, он осекся. Виновато улыбнулся и, опустив голову, тихо добавил: — Николай Грахов. Посвящение Ланцбергу. Два – два. В комнате снова раздались смешки. Теперь они раздавались постоянно. Стало ясно: официальная, траурная часть на этом закончилась и началась неофициальная, во время которой о поводе, заставившем полсотни человек собраться в одном месте, напоминала лишь специфическая закуска на столах. — Мишуков! – усмехнулся Самородов. – Во-первых, счет не два – два, как ты изволил выразиться, а три – два в мою пользу, так что не перевирай, я все помню. А во-вторых, не мог бы ты дать высказаться своему начальству. Оно, знаешь, иногда это ценит. — Извините, Игорь Дмитриевич, – стараясь не рассмеяться, Мишуков еще ниже опустил голову. – Я больше не буду. Романов наклонился к женщине в черном платье. Показал глазами на Самородова и заглянул из какого-то мальчишеского озорства за вырез ее платья. |