Книга Тайна голубого стакана, страница 109 – Алексей Попков

…По приказу командира сержант Воробьев с десятью бойцами перед самым рассветом, когда немцы, как правило, прекращали массированный огонь, заняли исходное положение. Его группе было приказано нанести удар по противнику и вести отвлекающий огонь, пока вторая группа захватит языка и отойдет в свое расположение.

Воробьев выбрал удобное место с круговым обстрелом и тщательно замаскировался со своим ручным пулеметом.

Все произошло так, как было намечено командиром части. Разгромили командный блиндаж, захватили пленного, а когда противник опомнился и открыл огонь, Воробьев открыл ответный.

Сколько времени сдерживал он противника, давая возможность второй группе отойти, он не знает. Увидев, что боеприпасы кончились, Воробьев пополз к своим. На полпути к нашим окопам Воробьев внезапно почувствовал обжигающую боль в спине и голове. В это время возле кустов, куда ему удалось спрятаться, показалась группа немцев-автоматчиков…

— Очнулся я в блиндаже у немцев, – устало закончил Смельчак. – Так вот и попал в плен.

— Живым? – гневно переспросил Мошков.

Смельчак вздохнул, как от удара, с трудом сохраняя внешнее спокойствие.

— Я же ранен был, без сознания, – пробормотал он, – разве бы я сдался здоровым!

— Ну, а дальше что же было? Неужели не попытался бежать, к партизанам уйти?

— Два раза пытался, да неудачно. Избивали до полусмерти, а потом отправляли еще дальше, вглубь Германии.

Тот день, когда лагерь военнопленных был захвачен американскими войсками, Воробьев, по его словам, запомнил на всю жизнь. Он, как и многие, плакал от радости, мечтая о быстром возвращении домой. Но вскоре пришло разочарование, радость освобождения сменилась тоской и бессильем, а за колючей изгородью немецких часовых сменили американские. Режим в лагере остался прежний, единственная разница заключалась лишь в том, что вонючую бурду из мерзлых картофельных очисток и полусгнившей свеклы заменили супом из нескольких менее вонючих мясных консервов и дополнительно стали давать по ломтю кукурузного хлеба, выпеченного из затхлой муки.

А еще через три дня всех военнопленных ночью посадили на машины и увезли в другое, безлюдное место, застроенное бараками. Старый дощатый забор обнесли дополнительно глубоким рвом и тремя рядами колючей проволоки, в которую включили электрический ток. Пленных стали вызывать по одному в какую-то комиссию, которая предлагала каждому заявить о своем нежелании возвращаться в Советский Союз.

— Что только они с нами не делали! – вспоминал Воробьев. – Морили голодом и жаждой, избивали и сутками держали в мокром карцере, а то вдруг начинали угощать самыми изысканными блюдами и винами, показывать кинофильмы. Так тянулись месяц за месяцем… В достижении своей цели американские офицеры были беспощадны и упорны. Они хотели только одного, чтобы каждый русский, попавший к ним в руки, стал врагом своей Родины. Но со мною они ничего не смогли сделать, хотя для виду я и согласился выполнить все их требования…

— Для виду? – переспросил Мошков. – Выходит, ты согласился стать изменником?

— Да… – с трудом, после долгой паузы, сказал Воробьев, – но у меня не было другого пути скорее попасть на Родину.

В конце концов, по словам Воробьева, его командировали в распоряжение крупного руководителя американской разведки. Тот вручил ему документ убитого на фронте солдата Советской Армии Михаила Шаронова. Ему было строго приказано именоваться впредь только этой новой фамилией и выполнять все поручения американского разведывательного центра. И вот он попал сюда, имея определенное задание…