Книга Тайна голубого стакана, страница 110 – Алексей Попков

Мошков выругался и скрипнул зубами:

— Хватит! Не желаю я больше слышать такой мерзости, – резко сказал он, – пойдем!

Выйдя из пещеры, лесник опередил Смельчака. Жадно вдыхая влажный лесной воздух, осматривая, как бы здороваясь с ними, лесистые склоны гор и купол неба, покрытый легкими облачками, он, не оборачиваясь, спросил:

— Почему же ты с первых дней не заявил, кому следует, что ты за человек и зачем тебя сюда прислали?

— Заявить мало. – Смельчак резко махнул рукой и в упор хмуро посмотрел на деда. – Когда я дал согласие работать на американцев, это было не только средством скорее возвратиться на Родину. Здоровье у меня было еще крепкое, воля не сломлена, все пленные в лагере про это хорошо знали. Вот и настояли они, чтобы я воспользовался предложением американцев и согласился поехать в Советский Союз.

С возвращением на Родину я должен был немедленно рассказать всем, как томятся наши люди за колючей проволокой, как их мучают, истязают и грозятся забить до смерти, если они не откажутся от своей Отчизны и не согласятся поехать в Америку…

Дед Мошков, словно чем-то недовольный, все время поводил плечами и часто хмурил лоб. Наконец, он не утерпел и, перебивая Смельчака, сказал:

— Говори короче, что же ты сделал, когда возвратился на Родину? – В голосе его уже не чувствовалось прежней суровости.

— Перед уходом из американского лагеря для военнопленных я клятву дал, что крепко отомщу… Всех врагов до единого выловлю, которые скрываются и на руднике, и в городе… Могу и тебе такую клятву дать. И недолго придется этого радостного дня ждать, поверь мне, дед Афанасий, недолго!

— Что же мне все-таки с тобой делать? – задумчиво сказал старик. – Путаный ты парень! Ну, что делать с тобой, скажи?

— Могу повторить только, – ответил Воробьев как можно тверже и убедительнее, – что не во мне одном дело! Я всегда могу прийти с повинной. Главное и основное – всю эту шайку захватить на месте преступления!

— Ну ладно, попробую поверить тебе и помолчу до времени, – произнес Мошков.

И, не простившись, он медленно зашагал к своей заимке.

Каждый, кто оказался бы на месте Подкорытова в это раннее летнее утро, был бы до глубины души потрясен и встревожен.

Чувства гнева и справедливого возмущения все больше овладевали геологом. «Как мне, честному, ничем не скомпрометированному в прошлом человеку, какой-то негодяй подложил в стол подозрительные предметы? – с негодованием думал он. – И теперь не известный мне шахтер шантажирует меня, пугает арестом, обещает свою помощь за какую-то услугу в будущем».

Но у Бориса Подкорытова было одно правило, которому неуклонно следовал он всю свою жизнь: как бы ни было сильно и каким бы справедливым ему самому ни казалось первое чувство – никогда не поддаваться ему, а трезво взвесить и оценить все обстоятельства и уже только после этого начинать действовать. Этому правилу не изменил Подкорытов и теперь, хотя в таком трудном положении он еще, пожалуй, никогда не был. И чем больше размышлял Борис обо всем, что произошло с ним, тем сильнее нарастало в его душе чувство удовлетворения и даже радости.

«Значит, все мое поведение, весь план, задуманный еще в первый день приезда на рудник, оказались совершенно правильными, – думал Подкорытов. – Правда, самое трудное впереди, но теперь все уже будет зависеть от моего поведения. Главное – не погорячиться».