Книга Тайна Лукичёвского Беловодья, страница 51 – Евгений Калачев

— Упокой души грешные рабов Твоих…

Семен прочитал имена, вырезанные на верхних перекладинах крестов.

— Евдокии и Пелагеи. Прости им вольные и невольные прегрешения, даруй им Царствие Небесное! И пусть земля им будет пухом.

«Значит, Маруся, еще жива, – подумал Семен. – Но где же она? Не заявится ли домой?»

Он подъехал к избе, убрал палку и толкнул дверь. Дверь легко и бесшумно отворилась и Семен, перекрестившись, перекинул тело через порог.

После дневного света, хоть и приглушенного падающим снегом, ему показалось, что в скиту темно. Но вскоре глаза Семена обвыкли, тем более что стекла единственного окна были чисто вымыты и света с улицы было достаточно, чтобы все рассмотреть в деталях. Семен, который первым делом прикоснулся рукой к печи, а потом заглянул в топку, чтобы определить – давно ли она топилась, вдруг увидел у иконостаса белую человеческую фигуру. От этого видения Семен даже внутренне вздрогнул, но в следующее мгновение понял, что это была скульптура в половину человеческого роста, которая стояла на деревянном постаменте. Семен, не отрывая взгляда, подобрался поближе к ней, с удивлением разглядывая черты лица, глаза, изящные руки, державшие светлолицего младенца, прикрытые накидкой длинные волнистые волосы, складки белой одежды. Женщина и её младенец, словно живые, светились изнутри, и тут Семен понял, кто перед ним, и бухнулся лбом о пол:

— О, Пресвятая Богородица, Матерь Божья! Заступница земли Русской! Спаси и сохрани нас, грешных! Спаси и сохрани нашу землю, наши горы, озера и реки, нашу кормилицу-тайгу!

А потом Семен рассматривал мраморную скульптуру, которая была удивительно красива, и не мог понять – откуда она могла появиться в этом скиту. Ведь у православных, даже старой веры, для проведения религиозных обрядов приняты были иконы. А скульптура? Из белого светящегося мрамора? На эти вопросы Семен не знал ответов, потому что Лукич, дав слово майору Блинову никому не рассказывать, о чем они говорили, уединившись тогда на бревна, ничего своему другу Семену не рассказал.

Пока выгружали из бобика Любашу с Лукой, её вещи из роддома и переносили в дом, открывая и прикрывая из-за сильного мороза входные двери, Тайга каким-то неуловимым способом проникла в дом, и, когда Любаша, лишь скинув теплый овчинный тулуп, в который её заботливо еще в городе обрядил Вовка, начала распелёнывать семидневного и потому совсем крошечного еще, но уже так любимого сыночка, откуда ни возьмись из-под её руки просунулась длинная волчья морда. От неожиданности Любаша даже присела на кровать, на которой поперек лежал Лука, а Тайга, воспользовавшись этим замешательством, сначала широкими ноздрями втянула молочный запах младенца, а потом, как своё дитя, начала вылизывать ребенка. Опомнившись, Любаша схватила Луку, а появившаяся в комнате свекровь выпроводила вон упирающуюся Тайгу.

— Ты, Любаша, не переживай – она не тронет, – успокаивая невестку, произнесла Татьяна. – А ну, где же наш Лука?! Дай его рассмотреть! – И увидев внука, шутливо поплевала в его сторону: – Тьфу на тебя, чтоб не сглазить!

Но проблемы с Тайгой на этом инциденте не закончились. Она с крыльца теперь даже в самые лютые морозы никуда не уходила, караулила и тщательно обнюхивала выходящих из дома: и Вовку, и Любу, и Лукича с Татьяной. К Вовке она как будто охладела и стала относиться с легким недоверием – обнюхивала его с особой тщательностью, и каждый раз норовила его отодвинуть от распахнутой двери, чтобы прошмыгнуть в дом. И очередная попытка ей удалась. И пока Вовка сообразил, что произошло, зашел в дом, Тайга забежала в спальню, где на большой общей кровати мирно посапывал Лука, аккуратно подлезла к нему и, облизав личико, подставила своё брюхо ему. Запеленатый малыш чуть сдвинул головку вбок, зашевелил губками.