Книга Попаданка в тело уборщицы. Хозяйка дворцовых тайн, страница 1 – Виолетта Вейл

Первое, что я почувствовала, была боль. Не резкая, не ослепляющая, а вязкая, тяжёлая, словно меня долго били изнутри тупыми кулаками, а потом бросили в холод и забыли добить. Болела шея, ломило виски, ныло под рёбрами, а ладони жгло так, будто я вчера стирала наждаком каменный пол. Я попыталась вдохнуть глубже, но воздух оказался сырым, затхлым, с примесью мыла, тряпок, золы и какой-то горькой травы. Совсем не больничная палата. Не улица. Не машина. Не мой мир. Эта мысль пришла позже, а сначала я только лежала, не открывая глаз, и слушала, как где-то совсем близко мерно капает вода.

Я заставила себя пошевелиться, и тело откликнулось чужой тяжестью. Слишком лёгкое в костях, слишком хрупкое в плечах, слишком ломкое в пальцах — и всё же не моё. У меня всегда были крепкие руки, натренированные бесконечными папками, коробками, беготнёй, хозяйственными сумками, жизнью без права на слабость. А эти… Эти руки дрожали уже от попытки просто сжать пальцы в кулак. Я резко распахнула глаза и уставилась в низкий, закопчённый потолок с тёмным пятном в углу. На стене висел кривой железный крюк, на нём — серое платье с белым, давно не белым передником. Справа притулилась узкая койка, жёсткая, как доска. Слева стояло ведро, деревянный таз, корзина с тряпками и метла, перевязанная потемневшей бечёвкой. Никаких ламп. Никаких пластиковых окон. Только свечной огарок на крошечном столике и крошечное оконце под самым потолком, откуда тянуло предутренней сыростью.

Я села так резко, что перед глазами поплыли чёрные мушки. Комната качнулась, и вместе с ней качнулось что-то у меня внутри — не желудок, не кровь, а память. Не моя. Узкая лестница. Каменный коридор. Чёрная вода в чаше. Тихий женский голос: «Сотрите её». Потом — чьи-то шаги, вспышка страха, чужое отчаянное «нет», такое сдавленное, будто рот зажали ладонью. И тьма. Я судорожно ухватилась за край койки, пока сердце колотилось так, словно хотело проломить грудную клетку. Это был не сон. И не бред. Это было воспоминание. Чужое воспоминание.

— Господи… — выдохнула я и осеклась.

Голос тоже был не мой. Мягче. Ниже. С хрипотцой, как после долгой простуды или слёз. Я вскочила на ноги, едва не запутавшись в подоле длинной ночной сорочки, и бросилась к мутному осколку зеркала, прибитому к стене рядом с дверью. Оттуда на меня смотрела незнакомка. Молодая женщина лет двадцати с небольшим, худенькая, бледная до прозрачности, с огромными серо-зелёными глазами и лицом, которое можно было бы назвать красивым, если бы не вечная настороженность в каждой черте. Тёмно-русые волосы были грубо стянуты назад и выбились тонкими прядями у висков. На тонкой шее синел отпечаток пальцев — слабый, но отчётливый. Я замерла, глядя на этот след, а потом медленно подняла руку и коснулась своей… нет, уже не своей кожи. Под пальцами прошла дрожь.

Это была не я.

Я отшатнулась так резко, что плечом ударилась о стену. Боль отрезвила, но не успокоила. В памяти вспыхнул свет фар, мокрый асфальт, визг тормозов, чужой крик — мой крик? — и всё оборвалось. Последнее, что я помнила о своей жизни, была дорога домой после бесконечного дня, дождь, усталость и мысль, что завтра снова вставать в шесть. Потом удар. А теперь — эта каморка, это тело, эти руки с въевшейся в кожу серой пылью, эти синяки на запястьях, это платье прислуги на крюке. Я стояла посреди чужой жизни и с холодной ясностью понимала: либо я сошла с ума, либо умерла. Третьего не было.