Книга Попаданка в тело уборщицы. Хозяйка дворцовых тайн, страница 2 – Виолетта Вейл

За дверью послышались шаги, быстрые, раздражённые, и я, не успев подумать, инстинктивно огляделась в поисках укрытия, будто делала это сотни раз. Сердце ушло в пятки. Шаги остановились. Кто-то дёрнул ручку, но дверь, к счастью, была заперта изнутри. С той стороны недовольно цокнули языком.

— Мара! — раздался женский голос, грубый, хрипловатый. — Если ты опять валяешься, клянусь, Бренна с тебя шкуру спустит! Подъём! Пятый коридор, малая лестница и западная галерея до рассвета! И не смей сказать, что не слышала!

Шаги удалились. Я стояла, не дыша, и слушала, пока не стало тихо. Мара. Значит, так зовут ту, чьё тело мне досталось. Или ту, чьё тело я отобрала. Меня передёрнуло от этой мысли. Но жалость — к ней, к себе, ко всем сразу — быстро смыло другим чувством, куда более приземлённым и знакомым. Паникой. Потому что кто бы ни была Мара, она, очевидно, должна встать, одеться и идти работать. Прямо сейчас. А я понятия не имела, где нахожусь, как здесь всё устроено и что делать, чтобы не выдать себя в первые пять минут.

Я заставила себя дышать медленно. Раз. Два. Три. Паника никогда никого не спасала. Сначала — факты. Комната служанки или уборщицы. Имя — Мара. Кто-то снаружи говорит о Бренне, о пятом коридоре и западной галерее. Значит, место большое. Очень большое. Похоже на дворец, поместье или что-то в этом роде. Судя по одежде, мебели и воздуху — не современность. Судя по следам на шее — здесь опасно. Судя по чужим обрывкам памяти — смертельно опасно. А значит, первое правило прежнее: не делать резких движений и сначала смотреть.

Я обернулась к ведру у стены. Вода в нём была мутной, тёмной, будто в ней полоскали сажу или золу. На поверхности плавал обгоревший клочок ткани — чёрный, с серо-серебристыми нитями по краю. Меня потянуло к нему почти против воли. Я наклонилась, подцепила лоскут двумя пальцами и тут же ощутила странное, режущее холодом покалывание, будто коснулась не мокрой тряпки, а тонкого льда. По коже побежали мурашки. В висках коротко ударило, и на миг всё вокруг потемнело.

Я увидела мраморный пол. Белый, с золотистой прожилкой. На нём — круг, вычерченный чем-то чёрным, маслянистым, и в круге рассыпался серый пепел. Кто-то торопливо стирал линии мокрой тряпкой. Кто-то дышал слишком быстро. Кто-то боялся, что не успеет. А потом в тёмной воде — отражение лица. Женского. Неясного. И снова тот же голос: «Ничего не осталось?» Другой, мужской, сухой: «Остаток смоют. Девчонка больше никому не расскажет». Меня отбросило обратно так резко, что я выпустила лоскут, и он плюхнулся в ведро.

Несколько секунд я просто стояла над ним, сжимая побелевшими пальцами край таза. Потом очень медленно выпрямилась. Меня трясло. Не от страха даже — от понимания. В этой воде смывали не бытовую грязь. Не вино, не сажу и не пыль. Здесь уничтожали следы. И Мара, судя по всему, это видела. А потом её попытались… что? Убить? Стереть? Заменить? Я провела ладонью по лицу и вдруг заметила, что ногти у меня забиты сероватым порошком, очень мелким, почти как мука, но с металлическим блеском. Я машинально потерла его между пальцами — и снова знание пришло раньше мысли. Это не обычный пепел. Такой остаётся после чего-то… сильного. После чего-то неправильного. После ритуала.