Книга Попаданка в тело уборщицы. Хозяйка дворцовых тайн, страница 40 – Виолетта Вейл

Я мрачно усмехнулась.

— Очень вдохновляюще.

— Зато правдиво. — Она ткнула пальцем в ведро. — Ты всё ещё думаешь, что незаметность — это унижение. А здесь это валюта. Щит. Иногда — единственный.

Я хотела огрызнуться, но не смогла. Потому что в её словах было слишком много правды. И всё же во мне уже поднималось другое, упрямое и злое.

— Нет, — тихо сказала я. — Незаметность здесь — это повод делать с тобой всё, что угодно. Пока ты тень, о тебя вытирают ноги. А если исчезнешь, никто даже не поднимет шума, потому что тени не считают.

Лисса смотрела на меня молча. Дольше, чем обычно. Потом тихо произнесла:

— Вот поэтому ты и опасная.

— Я?

— Ага. Не для них пока. Для себя. Потому что начала это понимать и тебе это не нравится.

Она встала, поправила передник и уже собиралась уйти, когда добавила, не глядя на меня:

— Не ломайся раньше времени, Мара. Здесь многие выживают только потому, что вовремя соглашаются быть мебелью.

Я посмотрела ей вслед и вдруг очень ясно поняла: вот в этом и моя главная проблема. Я не умею быть мебелью. Ни в старой жизни не умела, хотя слишком часто делала вид. Ни в этой, где за такое умение, возможно, платят лишними годами жизни.

До полудня я работала как в тумане. Руки делали своё, а мысли возвращались к одному и тому же. К тому, что сказал Кайрен. К исчезнувшим девушкам. К купальне. К словам Неры. Незаметность — валюта, щит, отсрочка. Да. Но ещё и клетка. Потому что если ты слишком хорошо прячешься, однажды можешь обнаружить, что жить тебе разрешено только до тех пор, пока ты не вздумаешь поднять голову.

В прачечной стало ещё хуже. Жар, пар, мыльная вода, тяжёлые корзины — всё это обычно должно было отуплять и выматывать до пустоты, но сегодня не помогало. Наоборот. Каждый окрик, каждый косой взгляд, каждое чужое «эй, подай» будто напоминали мне, кем меня здесь считают. Не женщиной. Не человеком с волей. Не тем более игроком в чьей-то большой игре. Просто руками. Удобными. Заменимыми. И я с каждой минутой всё острее чувствовала, что меня это больше не устраивает.

Хуже всего стало, когда одна из старших прачек, круглолицая и вечно недовольная Эрта, швырнула мне на стол стопку полотенец так, будто я была не живой, а частью мебели.

— Поживее, Мара. Или у тебя пальцы отсохли? Что ты сегодня как барыня оплывшая?

Раньше, возможно, Мара бы опустила голову и молча ускорилась. Я тоже почти так сделала. Почти. Но потом увидела собственные руки — красные от горячей воды, с трещинами у костяшек, вечно чужие, вечно занятые чужими приказами, — и внутри что-то лопнуло.

— У меня руки не отсохли, — сказала я ровно. — Но если вам хочется попробовать поработать ими вместо языка, я не возражаю.

Прачечная замерла.

Я поняла это сразу. Слишком поздно.

Эрта уставилась на меня с таким изумлением, словно полотенце в её руках вдруг заговорило и потребовало уважения. Потом её лицо медленно налилось злостью.

— Это что сейчас было?

Я уже жалела о сказанном. Но отступать в лепет и покорность после таких слов было бы ещё хуже.

— Я просто попросила не кидать в меня мокрым бельём.

— Попросила? — переспросила Эрта так, будто слово было неприличным. — Ты? Меня?

Внутри похолодело. Сейчас она заорёт. Позовёт Бренну. Или Тору. Или сразу всех. И тогда объяснить, что у меня просто был плохой день, не получится.