Книга Уйти нельзя. Он под запретом, страница 20 – Аделия Вайзерманн

— Ты будешь вспоминать этот суп до конца жизни? — спросила я. — Станет нашей историей? «А помнишь, дорогая, тот самый грибной суп, из-за которого меня понизили?»

Он не улыбнулся. Но в глазах мелькнуло что-то — тёплое, быстрое, как искра.

— Возможно, — он подвинул бумаги ближе. — Читай.

Я взяла первый лист. Бумага была плотной, дорогой — не такой, как в дешёвых офисах. С водяными знаками, которые я заметила, только поднеся к свету.

«Переменная 014. Эмоциональный профиль: нестабильный. Реакция на стресс: высокая, но нестандартная. Прогноз подчинения системе: низкий. Статус: аномалия».

После вчерашнего касания я перестала спать.

Не потому, что боялась. Не потому, что кошмары душили. А потому, что каждую ночь, стоило мне закрыть глаза, как перед внутренним взором возникали его пальцы на моей руке. Холодные. Сухие. Точные. Которые не убрали. Которые я не отдёрнула.

Я лежала на своем месте и смотрела в потолок, абсолютно ровный, что взгляду не за что было зацепиться, и считала часы до утра.

— Шесть, — прошептала я в темноту. — Пять. Четыре.

Чеширский Кот улыбался с брелока, все еще свисающего с тумбы. Эйдан знал. Он всегда знал. Его наглая улыбка говорила: «Ты врёшь себе, и я это вижу».

— Я не жду его, — сказала я Коту. — Я просто не могу уснуть. Это разные вещи.

Кот не ответил. Коты вообще редко отвечают, когда им задают вопросы, на которые нет правильных ответов.

Я перевернулась на бок. Подтянула колени к груди. Обняла себя за плечи — не от холода, а от того, что внутри разрасталась пустота, которую нельзя было заполнить ничем. Ни кофе, ни шутками, ни надеждой, что завтра он снова посмотрит на меня так, как смотрел вчера.

— Ты зависима, — сказала я себе. — Клинически. Тебе нужен реабилитационный центр, а не куратор.

Но я всё равно ждала утра.

В 6:30 я сдалась.

Встала. Оделась. Натянула джинсы, которые стали свободнее за последние две недели — система не баловала регулярным питанием. Завязала волосы в хвост, чтобы не лезли в глаза. Посмотрела в зеркало — бледная, с тенями под глазами, с губами, которые всё ещё помнили его дыхание.

— Ты больна, — сказала я своему отражению. — Клинически. Терминально. Неизлечимо.

Отражение кивнуло. Оно было согласно.

Я кивнула камере и глянула в коридор. Эксперимент продолжается.

На полчаса раньше обычного.

Потому что если я начну раньше, увижу его раньше. А если увижу раньше — день станет длиннее. А если день станет длиннее — у меня будет больше времени, чтобы быть рядом с ним. А если больше времени...

— Ты больна, — повторила я, сворачивая на знакомую улицу. — Клинически. Безнадёжно.

* * *

В 8:15 я сидела на своём месте.

Экран светился синим — ровным, спокойным, деловым. Монитор показывал график перемещений — пустой, потому что день ещё не начался, система не активировала маршруты, координаторы не получили команд.

Я смотрела на дверь наблюдательского сектора.

Ту самую, за которой он скрывался каждое утро. Чёрную, матовую, с табличкой «Только для уполномоченного персонала». За ней — коридор. За коридором — его кабинет. За кабинетом — он.

Я ждала.

— Кого ты ждёшь? — спросила я себя шёпотом, чтобы никто не услышал. Координаторы в сером уже начали заполнять зал, но они были далеко.

— Никого, — ответила я себе так же тихо.