Книга Бедная родственница, страница 116 – Лина Хост

Потому что, объясняю, я уже представила, как Эндрю, окрылённый матушкиным благословением — а матушка, между прочим, могла дать благословение, — спускается по лестнице сияющий, как начищенный самовар, и идёт ко мне с предложением руки и сердца. А я остаюсь с ним наедине. И мне приходится либо соглашаться, либо отказывать, либо падать в обморок — и из всех трёх вариантов мне не нравился ни один.

Эдвин кивнул, не сказав ни слова, встал у софы, в нескольких шагах от меня, заложив руки за спину.

И снова стал дядюшкой. Безупречным, застёгнутым на все пуговицы дядюшкой Эдвином, который, кажется, никогда в жизни не говорил мне «вы мне симпатичны как женщина» и никогда не приходил к моей матери просить моей руки. Стоял ровно. Смотрел в окно. Молчал.

И я тоже молчала. Мы оба молчали, как два совершенно посторонних, едва знакомых человека, которым неловко даже за то, что они оказались в одной комнате. Как будто и не было ничего: ни беседки, ни его записки — то есть, простите, не его, конечно, это я по привычке, — ни моих слов о левой брови, ни его прямой спины, удаляющейся по коридору. Всё стёрто. Всё забыто. Здравствуйте, мисс Макгрегор. Здравствуйте, мистер Уинтерботтом. Какая сегодня погода. Да, действительно ветрено.

Сверху послышались шаги. Я подняла голову. Эндрю Грант бежал вниз по лестнице — и, надо сказать, бежал он как-то иначе, чем поднимался. Он промчался мимо нас, мельком кивнул, и я даже не успела открыть рта, чтобы его задержать, спросить, поговорить, объясниться — что угодно, — а он уже был у двери, а потом уже за дверью, а потом — я повернула голову к окну — уже садился в карету.

Я смотрела ему вслед, как карета удаляется по аллее, и думала: бедный мальчик. Правда, бедный. Прилетел весь окрылённый, улетел весь обкромсанный. Жизнь сурова.

Потом я обернулась. На лестнице стояла матушка.

В утреннем платье. В шали. С прямой спиной — не такой прямой, как у Эдвина, но тоже весьма убедительной. И с лицом — даже не знаю, как сказать. Строгим. Очень строгим. Тем самым строгим лицом, с которым в Саратове матери говорят: «Ну, доигралась?»

Она посмотрела на Эдвина.

— Эдвин, — сказала она ровно и громко, чтобы было слышно во всём холле, — я разрешаю взять Лиззи в жёны.

Пауза.

— Но если вы передумали — бегите за Эндрю.

Я чуть не села обратно на софу.

Эдвин чуть поклонился.

— Благодарю вас, леди Эмма. Я не передумал. Если мисс Макгрегор не возражает.

— Не возражаю, — пролепетала я.

И всё.

И всё, понимаете? Вот так вот, в холле, за двадцать секунд, между беглым Эндрю, между моим «побудьте со мной» и его «благодарю вас» — всё решилось. Всё. Конец. Я невеста.

— Лиззи, за мной наверх, — сказала матушка тем тоном, каким уводят детей из чужого огорода. — Нечего стоять с женихом.

Я пошла наверх, путаясь в подоле платья, как умею только я. цепляясь за перила. Не оглядываясь.

Вот и всё. Эдвин — мой жених.

А как же попробовать пожить вместе сначала? А как же посмотреть, как он раскидывает носки по комнате, как он ест за завтраком, не разговаривает ли он во сне, не храпит ли, не оставляет ли волосы в раковине?

А как же сварить ему борщ и посмотреть, поморщится он или нет? А как же съездить вместе куда-нибудь на выходные, поссориться из-за ерунды, помириться, понять, выдерживаем ли мы друг друга, когда устали и голодны? А как же, как же все эти разумные, проверенные веками — то есть моими веками — способы понять, подходишь ты человеку или нет?