Книга Бедная родственница, страница 23 – Лина Хост

Я дошла до нашей комнаты, потому что больше идти было некуда: в этом огромном, набитом портретами и серебром доме мне принадлежал один угол, одна кровать и половина туалетного столика. И вообще, подумала я, плюхнувшись на кровать и уставившись в потолок, теперь мне совершенно ясно, почему женщины в этом веке рожали по десять детей. Чем ещё тут заниматься? Вышивать? Вязать? Смотреть в окно? Слушать, как тикают часы?

Я села у окна, подтянув колени к груди, глядя на розовый сад, а матушка, уже лежавшая в кровати, но, разумеется, не спавшая, а вязавшая, болтала про завтрашний день, про кузину Маргарет, про то, что у миссис Роджерс родился ещё один внук, седьмой, подумать только.

— Матушка, — сказала я, не оборачиваясь, — а когда мы пойдём в церковь?

Спросила наугад, просто потому что нужно было сказать что-нибудь и потому что церковь, как мне смутно представлялось, была здесь чем-то вроде ночного клуба: единственное место, куда можно пойти, где есть люди, музыка, хоть какое-то подобие жизни. Или в Шотландии в церквях не поют? Должны петь, кажется. Я не была уверена ни в чём.

Матушка перестала вязать. Воткнула спицы в клубок, отложила вязание на одеяло и села, выпрямившись, с тем выражением деловитой решительности, которое накатывало на неё волнами.

— Я пойду к Эдвину, — объявила она, спуская ноги с кровати.

— Матушка, я помогу…

— Сама, — отрезала она, и в голосе звякнул тот самый металл, который прятался под мягкостью и болтовнёй и время от времени показывался, напоминая, что леди Макгрегор, при всей своей грузности и больных коленях, умела принимать решения. — Сама схожу. Нужно переговорить про церковь. И про этого безбожного Фицуильяма, которому нельзя, слышишь, нельзя тебя отдавать. Сиди, Лиззи. Жди.

Она поднялась кряхтя, тяжело покачнувшись, нащупала ногами туфли, оправила платье и вышла решительно как выходят в бой.

Спорить было бесполезно. Да и не нужно. Я всё равно ничего не решала в этой жизни, ни в своей, ни в Лиззиной, ни в какой. За меня решали мать, дядя, этикет, традиция, здравый смысл и девятнадцатый век, а я сидела у окна и ждала результатов.

Матушка вернулась через полчаса. Подозрительно довольная: она не охала, не хваталась за сердце, а шла сама, почти легко, посмеиваясь себе под нос, и на круглом лице играла хитрая самодовольная улыбка — та самая, которая бывает у матерей, когда им удалось что-то провернуть и они этим нескрываемо горды.

Ни о какой помолвке, как я догадалась по этой улыбке, речи больше не шло.

— Завтра в церковь поедем, — объявила она, усаживаясь на тахту с видом полководца, выигравшего сражение. — Я договорилась. Эдвин сам повезёт. На своей карете. Выезд в пять.

— Попозже, — попросила я.

— В пять, Лиззи. Это поздно уже, но дядюшка настоял.

В пять. Я вздохнула глубоко и протяжно, с тоской, которую, впрочем, не стала скрывать, потому что матушка всё равно не замечала моих вздохов. Кто бы знал, что люди в этом веке ложатся спать в восемь, а встают в четыре или пять.

Ну ладно. Хоть какое-то развлечение, хоть какой-то выход за пределы этой комнаты, этого бесконечного дня, в котором ничего не происходило, кроме вязания и оскорблений от красивых родственников.

Надеюсь, в церкви я не опозорюсь. Поставлю свечку куда положено, скажу «аллилуйя» в нужном месте, посижу тихо. Справлюсь. Наверное. Должна.