Книга Бедная родственница, страница 22 – Лина Хост

Взволновала его не она, а сама её юность — смех, дерзость, живая сила, которой в его доме давно не было. Юность и должна шуметь, спорить, хватать бумаги, врываться в чужие кабинеты и смеяться так, будто весь мир этого ждет. Вот что ударило в него. Только этим он и объяснял своё волнение.

Он врал себе. Тёплый узел сидел уже не под рёбрами, а ниже, тянул и не отпускал. После её ухода он не ослабел, а только налился тяжестью, и Эдвин сидел, вцепившись в подлокотники, и ждал, пока жар наконец схлынет.

Особенно тяжело ему стало, когда память вернула последнюю секунду. Он произнёс эту жестокую ложь, а Элизабет стояла перед ним молча. Лицо у неё дрогнуло; глаза сразу покраснели, будто слёзы подступили к самому краю, но она не дала им выйти. Она сглотнула, развернулась и пошла к двери. Перед самым порогом её маленькие руки сжались, а плечи едва заметно вздрогнули.

Эта молчаливая боль и не давала ему покоя. Его мучила не собственная грубость — он и без того знал, что ударил больно. Его мучило другое: почему её задели именно эти слова? Не потому ли, что она хотела услышать от него обратное? Не потому ли, что ей было важно, находит ли он её желанной?

Вопрос поднялся изнутри тяжёлой горячей волной, и Эдвин отшатнулся от него всем существом. Он не позволил мысли дойти до конца.

Он сидел в кресле, слушал, как в холле бьют часы, и ждал, когда отпустит.

Не отпускало.

Я вышла из кабинета молча, потому что говорить не могла. Лиззины глаза, эти проклятые светлые глаза с рыжими тараканьими ресницами, покраснели мгновенно, предательски залившись горячей влагой. Если бы я открыла рот, если бы произнесла хоть слово, голос сломался бы, и тогда конец, тогда слёзы, а плакать перед ним я не собиралась и не позволила бы себе ни за что на свете.

Нет, меня не ранило. Совсем. В мире, откуда я пришла, в мире, где под твоей фотографией в социальных сетях совершенно незнакомые люди с аватарками без лиц пишут, что ты страшная, что у тебя нос как у Бабы-яги, что похудеть бы не мешало и вообще зачем ты существуешь, — в этом мире слова «вы меня совершенно не привлекаете как женщина» царапнули как заусенец.

Я слышала вещи и похуже, и от людей, чьё мнение значило для меня больше, и выживала, и шла дальше, и покупала себе мороженое в утешение, потому что в двадцать первом веке мороженое лечило почти всё.

Но Лиззины глаза, не спрашивая моего мнения и не считаясь с моим двадцатипервовековым цинизмом, заслезились сами. Это было просто тело — двадцатилетнее, тонкокожее, не обтёршееся о грубость; оно реагировало по-своему и я ничего не могла с этим поделать.

Но гордость была. Пусть я бухгалтер из Саратова, пусть попаданка в заштопанном платье, — гордость вывела меня из кабинета.

Ну надо же. Какой нашёлся. Я шла по тёмному коридору и привычная горячая злость, моя верная подруга из прошлой жизни, поднялась внутри и разлилась, как Волга весной.

Не привлекаю его как женщина! Его. В этом мире, где женщин, по моим подсчётам, приходилось от силы штук пять на квадратную милю, и большая часть из них была либо замужем, либо в прислуге, либо в монастыре, а он, видите ли, воротит нос. Лорд Уинтерботтом, видите ли, не привлечён. Ну, спасибо, дядюшка. Спасибо за ценную информацию. Записала. Учту.