Книга Бедная родственница, страница 27 – Лина Хост

Я не отвела. Шагнула к кровати, опустилась на колени у изголовья и положила ладонь ему на лоб. Кожа обожгла мне руку. Жар шёл такой, что я отдёрнула пальцы и тут же прижала их снова, проверяя, не показалось ли. Не показалось. Лоб пылал, щёки горели тёмным нездоровым румянцем, глаза блестели мутно и лихорадочно, и когда он попытался что-то сказать, голос вышел сиплым и слабым, будто слова проходили сквозь мокрую тряпку.

— Всё… хорошо, — выдавил он, глядя куда-то мимо меня. — Не нужно… беспокоиться.

Не нужно беспокоиться. Лежит пластом, горит как печка и говорит, что не нужно беспокоиться.

Я выпрямилась. Развернулась к двери. И саратовская душенька, та самая, которую я три месяца прятала, заталкивала, запихивала поглубже, вежливо накрывая сверху кружевной салфеткой Лиззиных манер, наконец вырвалась.

— Окно, — скомандовала я горничной, которая жалась у порога со свечой. — Откройте окно. Сейчас. Настежь.

Горничная вытаращила глаза.

— Мисс, на улице дождь, простуда…

— Открывайте, — повторила я таким голосом, каким в прошлой жизни разговаривала с налоговой инспекцией. — Ему нужен воздух. И принесите мне холодную воду, таз, чистые тряпки и спирт. Или виски. Или что у вас тут есть крепкого.

— Лиззи… — начала матушка, и в голосе её смешались ужас и восхищение.

— Матушка, пожалуйста, я знаю что делать, — сказала я, не оборачиваясь. — Пошлите кого-нибудь за лекарем. Прямо сейчас. Пусть едут верхом, пусть скачут, мне всё равно как, но лекарь должен быть здесь до утра. А пока его нет, я справлюсь сама.

Матушка стояла в дверях, и я чувствовала её взгляд затылком. Потом она развернулась и пошла вниз по лестнице, быстрее, чем я ожидала, и я услышала, как она кричит что-то дворецкому, громко, властно.

Горничная всё ещё стояла у порога, переминаясь с ноги на ногу.

— Окно, — повторила я в третий раз, и она наконец метнулась к створке.

Холодный ночной воздух хлынул в комнату, и Эдвин дёрнулся, застонал и попытался натянуть на себя одеяло, которое я уже стащила на пол. Я перехватила его руку, горячую, сухую, и удержала.

— Знаю, — сказала я тихо, наклонившись к нему. — Знаю. Холодно. Потерпите.

Он посмотрел на меня снизу вверх мутными лихорадочными глазами, и в них не было ни холода, ни отстранённости, ни той безупречной стены, за которой он прятался днём. Болезнь смыла всё, и из-под неё выглянул просто испуганный больной человек.

— Элизабет, — прошептал он, и имя прозвучало невнятно, размыто, будто он не был уверен, что я настоящая. — Вам… нельзя… здесь…

— Помолчите, дядюшка, — ответила я. — Просто помолчите. При мне будет служанка. Моя честь не пострадает.

Принесли таз с водой. Я намочила тряпку, отжала и положила ему на лоб. Он зашипел сквозь зубы и дёрнул головой, но я придержала левой рукой за висок.

— Лежите.

Потом принесли виски. Я плеснула в ладонь, растёрла между пальцами, чувствуя, как спирт холодит кожу, и начала растирать ему грудь. Правой рукой вела от ключиц вниз, к рёбрам, и ладонь скользила по горячей влажной коже, и я думала о температуре, о лихорадке, о воспалении лёгких, я заставляла себя думать только об этом: пульс, дыхание, жар, компресс, заменить, отжать, положить снова.

Не думать о том, что под моими пальцами его грудь. Не думать о том, как он дышит — рвано, часто, приоткрыв рот. Не думать.