Книга Бедная родственница, страница 30 – Лина Хост

Розовый сад в полдень выглядел иначе, чем из окна. Вчерашний дождь напоил землю, и от кустов шёл густой тяжёлый запах, такой плотный, что его можно было потрогать. Я шла по дорожке, посыпанной мелким гравием, и гравий хрустел под туфлями, и капли ещё висели на лепестках, и я наклонилась к ближайшему кусту и вдохнула.

Розы пахли так, как не пахли ни одни розы в моей прежней жизни. Ни магазинные, замотанные в целлофан, ни дачные, бабушкины, ни те, что дарили на Восьмое марта и которые вяли на третий день. Эти пахли глубоко, влажно, сладко, и запах забирался в грудь и оседал медовой тяжестью где-то между рёбрами.

Сад тянулся до самой ограды, за оградой начинался парк, за парком — холмы, за холмами — серое небо, уже не злое, как вчера, а просто усталое. И посреди всего этого стоял огромный дом, с тёмными окнами и мокрой крышей, на которой поблёскивали остатки дождя.

Вот бы у меня был такой дом, подумала я. Не этот, не конкретно этот, а вообще — свой. С садом. С розами. С беседкой, в которой можно сидеть и ни о чём не думать. Было бы славно. Просто славно. Просто встать утром, выйти в сад, нюхать розы и знать, что тебе некуда торопиться и не перед кем отчитываться, и крыша не течёт, и овсянка сварена на молоке, а не на воде, и жизнь устроена.

Я стояла, глядя на дом, щурясь от бледного солнца, пробившегося сквозь облака, и тут увидела его.

Второй этаж, за третьим окном слева стоял тёмный неподвижный силуэт за стеклом, чуть размытый бликом. Он стоял у окна и смотрел вниз, на меня, и я не успела ничего подумать, не успела даже вдохнуть, потому что силуэт дрогнул, отступил от стекла и исчез. Штора качнулась и замерла.

Я простояла ещё секунду, глядя на пустое окно, потом опустила глаза и пошла обратно к беседке.

Не думать. Лорд Уинтерботтом просто смотрел в сад. Просто стоял у окна. Больной человек, которому скучно лежать. Ничего больше.

Вечером к дядюшке пожаловал гость. Я услышала карету ещё из комнаты: стук копыт по подъездной дороге, скрип колёс, голоса внизу. Выглянула в окно и увидела экипаж — не такой роскошный, как у Эдвина, но добротный, и гнедые лошади, выгнувшие шеи, были хороши.

Из кареты вышел высокий широкоплечий мужчина. Рыжий по-настоящему, не как Лиззи, не медно и не тускло, а ярко, нагло, по-лисьи, и рыжие бакенбарды торчали по бокам загорелого обветренного лица, и рыжие кудри лезли из-под шляпы, которую он тут же снял и сунул под мышку, и весь он был какой-то шумный, крупный, уверенный, из тех людей, которые заходят в комнату и сразу заполняют её целиком.

Ещё один мажор, подумала я, поправляя перед зеркалом волосы. Ещё один лорд. Ещё один потенциальный жених. Сейчас спустимся, сядем за стол, и начнётся: «Прекрасная у вас племянница, Уинтерботтом», а потом, глядишь, и про детей выскажется, и про бёдра, и про то, как славно я буду смотреться в конюшне рядом с кобылами.

Я ошиблась. За столом, когда подали суп и Эдвин, бледный, осунувшийся, но уже на ногах и застёгнутый на все пуговицы, представил гостя — лорд Малкольм Кэмпбелл, старый друг, сосед, — первое, что спросил Эдвин, было:

— Как Маргарет? Как дети?

Маргарет. Дети. Женат. Не жених. Я тихо выдохнула и взялась за ложку.

Лорд Кэмпбелл оказался человеком весёлым, громким и совершенно неспособным молчать дольше десяти секунд. Он говорил за четверых: рассказывал про охоту, про урожай, про нового пастора, который заикается на проповедях, про сына, который в семь лет уже сидит верхом лучше отца, и хохотал сам над своими шутками так заразительно, что даже матушка улыбнулась, а Эдвин, к моему удивлению, чуть приподнял уголок рта, что по его меркам было равносильно истерическому хохоту.