Книга Бедная родственница, страница 44 – Лина Хост

Потом мужчины исчезли. Малькольм хлопнул Эдвина по плечу, сказал что-то про новую кобылу или бочку эля — я не расслышала, — и они оба скрылись за углом дома. Их шаги затихли, голоса растворились, и мы остались одни: четыре женщины, каменное крыльцо и дети.

Воспитание, подумала я. Или гордость. Или какое-то негласное мужское правило, вписанное невидимыми чернилами в такой же невидимый кодекс: не торчать рядом, когда женщины собираются вместе. Или, если уж совсем честно, просто благоразумно убраться подальше, пока разговор не повернул к чему-нибудь такому, от чего у мужчин сворачиваются уши.

Как бы там ни было, мы остались вчетвером. Маргарет провела нас в гостиную. Комната была большая, немного сумрачная: окна выходили на север, и свет проникал в них скупо, да ещё и приглушённый плющом, затянувшим стену снаружи. Мебель стояла старая, тяжёлая, добротная, из тёмного дерева.

Мы расселись: Маргарет — в кресле у камина, матушка — на диване справа, я рядом с ней. Леди Драммонд опустилась в кресло напротив хозяйки.

И тут повисла тишина. Мы сидели, сложив руки на коленях, и молчали.

Разговор нужно было начинать. Кто-то должен был сказать первую фразу — о погоде, о дороге, о детях, о чём угодно, лишь бы сломать эту натянутую тишину и запустить наконец механизм светской беседы.

Но первой заговорить должна была хозяйка дома.

Этому меня никто не учил. Я поняла это сама — кожей, интуицией, каким-то необъяснимым чутьём, которое, может быть, досталось мне от Лиззи вместе с её телом, а может быть, было моим собственным, выращенным в саратовской бухгалтерии. Там ведь тоже существовали свои иерархии, свои неписаные правила и свои особые молчания; и там тоже никто не открывал рот первым, пока этого не делала Тамара Петровна.

Так что я сидела, сложив руки на коленях, и ждала.

Маргарет, как и следовало ожидать, заговорила первой — о погоде.

— Какой чудесный день выдался, — сказала она своим тёплым, уютным голосом, от которого вспоминились свежие булки, молоко и кухня, где все друг друга любят. — Мы так боялись, что дождь испортит вам дорогу. Вчера лило с самого утра. Мальчики промокли до нитки, пока загоняли собак.

Я кивнула. Матушка кивнула. Леди Драммонд чуть склонила голову — не столько кивок, сколько его аристократическую версию, намёк на движение, который в её исполнении заменял само движение.

— Да, дороги совсем раскисли, — продолжала Маргарет. — Малькольм говорит, если так пойдёт и дальше, мост через Кэмпбелл-Крик опять размоет. Как в позапрошлом октябре.

Я снова кивнула.

За последние недели я успела овладеть искусством светского кивка почти профессионально. Существовало, как выяснилось, по меньшей мере пять его разновидностей: кивок сочувственный, кивок заинтересованный, кивок одобрительный, кивок удивлённый и кивок нейтральный, который ничего не обещал, ни к чему не обязывал и годился на все случаи жизни. Сейчас в ход шёл именно он. Мосты, грязь и степень раскисания дорог не вызывали во мне ни сильного сочувствия, ни острого интереса.

— А помните, какое лето было в прошлом году? — вступила леди Драммонд, и в её голосе проступило нечто, издали похожее на оживление. — Три недели без единой капли. Маргарет, у вас тогда все розы выгорели.

— Ох, не напоминайте, — всплеснула руками Маргарет. — Садовник чуть не плакал. А овцы! Малькольм каждый день ездил к ручью, проверял, не обмелел ли. Такой засухи, кажется, не было с двенадцатого года. Помните?