Книга Бедная родственница, страница 42 – Лина Хост

Может быть, со мной и впрямь что-то произошло. Может быть, сырой шотландский воздух, пахнущий вереском и торфом, проник в лёгкие и что-то во мне перестроил.

А может, тело Лиззи помнило то, чего не помнила я, и руки сами тянулись к давно усвоенному движению.

Но скорее всего, всё было проще: я просто научилась радоваться простым вещам. Там, в прошлой жизни, я бы, наверное, посмеялась над женщиной, которая сидит в беседке и вяжет шарф. Скучно, сказала бы я. Бабушкино занятие. Куда лучше включить сериал, полистать ленту, заказать суши, сходить в кино.

Здесь не было ни сериалов, ни ленты, ни суши, ни кино.

Зато была беседка, увитая плющом. Были розы, цветущие с такой отчаянной щедростью, словно они и сами знали, как коротко шотландское лето и как мало им отпущено времени. Был ветер, налетавший с холмов резкими порывами; тогда я набрасывала на плечи тёплую матушкину шаль, разумеется связанную вручную, куталась поплотнее, слушала тихий звон спиц, а матушка рядом шёпотом считала петли. И ветер пах розами, сырой травой и землёй.

И мне было хорошо.

В Саратове я так не умела. Там за всяким «хорошо» непременно следовало «но». Хорошо, но завтра на работу. Хорошо, но надо платить за квартиру. Хорошо, но Тамара Петровна. Хорошо, но одна. Здесь же это «хорошо» оказалось чистым, без примесей, и я берегла его, как берегут последнюю спичку в сырую ночь.

А потом случилось Событие.

Именно так, с большой буквы. По меркам двадцать первого века это была бы ерунда: мелочь, пустяк, который и не вспомнишь на следующий день. Но по здешним меркам — почти как приглашение на премьеру в Большой театр. Или на закрытую вечеринку. Или на ужин к президенту, если бы президенты здесь вообще водились.

Нас позвали в гости.

Малькольм Кэмпбелл, тот самый рыжий великан, друг Эдвина, прислал записку — не ему, а нам с матушкой. С приглашением в своё поместье.

Вот это была щедрость.

И я сейчас не иронизировала. В этом мире, где визиты были ритуалом, позвать к себе двух бедных родственниц друга, никому особенно не нужных, значило сделать широкий жест. Я уже достаточно пожила здесь, чтобы понимать: он вполне мог этого не делать. Мог пригласить одного Эдвина, и никто бы даже не удивился. Но он пригласил и нас.

Мне, конечно, страшно хотелось поехать. Даже не ради самого обеда — кормили у Эдвина и без того вполне прилично. Просто хотелось увидеть другой дом, другую семью, другой кусок этого мира, в котором я застряла. До сих пор моя Шотландия ограничивалась поместьем Уинтерботтома, садом, беседкой и дорогой от ворот до крыльца.

Карету подали после завтрака.

Утро выдалось ясным — по шотландским меркам это означало, что небо было не серым, а светло-серым, с редкими голубыми прорехами, сквозь которые временами робко проглядывало солнце, словно стесняясь собственного появления. Дождя не было, и это казалось почти чудом. Я мысленно поблагодарила того, кто отвечал за погоду в этой части света, — вероятно, какого-нибудь древнего шотландского бога с совершенно непроизносимым именем.

В карете стояла духота. Матушка держалась прямо, вцепившись в сумочку со спицами, и смотрела в окно с выражением стоического терпения. Эдвин сидел напротив меня, и ему, бедняге, было жарко.

Я видела, как он достал из кармана идеально сложенный платок, с монограммой в углу, и промокнул сначала лоб, потом шею, потом опять лоб. Волосы у висков чуть потемнели от влаги, на скулах выступил румянец, и весь он выглядел непривычно живым, лишённым своей обычной мраморной бледности. Жара делала его красивее. Может быть, подумала я, ему стоило бы потеть почаще.