Книга Бедная родственница, страница 40 – Лина Хост

А потом лихорадка забрала и её. И вместо неё в это молоденькое тело с узкими запястьями и влезла я. Полина Арниева, тридцати трёх лет, бухгалтер, город Саратов, улица Чернышвского, квартира сорок семь, третий этаж без лифта.

Тоже, между прочим, мёртвая. Я сидела в беседке, обнимая чужую мать, и впервые позволила себе подумать об этом, а не отмахнуться, спрятав эти мысли за шутками про бухгалтерию и Саратов.

Я умерла. Полина Арниева умерла.

У мня был банальный сезонный грипп. Двадцать первый век, господи боже. Антибиотики, вакцины, томографы, аппараты ИВЛ, медицина, которая пересаживает сердца и выращивает органы в пробирках. И я умерла от гриппа. Как какая-нибудь крестьянка из того самого девятнадцатого века, в котором теперь оказалась.

Я помнила, как началось: в четверг, после работы. Першение в горле, лёгкий озноб. Ничего страшного, подумала я тогда, заваривая чай с лимоном и доставая из аптечки парацетамол. К пятнице поднялась температура — тридцать восемь и пять. К субботе — тридцать девять и два. Кости ломило так, будто кто-то выкручивал их из суставов. Голова раскалывалась. Глаза болели от света. Я лежала на диване и пила жаропонижающие горстями, и смотрела в потолок, и ждала, когда отпустит.

В скорую я не звонила. Какая скорая? Зачем? Я перенесла десятки таких вирусов. Каждую осень, каждую зиму, каждую весну — одно и то же. Температура, ломота, неделя в кровати, потом на работу. Все так болели. Все так переносили. Тамара Петровна приходила в офис с температурой тридцать восемь и говорила: «Нечего разлёживаться, работа сама себя не сделает». И мы не разлёживались и работа сама себя не делала.

Этот грипп я тоже переносила молча. И в одиночестве. Потому что Наташка Кирсанова уехала к маме в Пензу. Потому что мужа не было, не случился. Потому что кота я не завела — аллергия на шерсть. Потому что соседка тётя Валя была глухая на оба уха и не услышала бы, даже если бы я кричала.

А я не кричала. Я просто лежала и пила парацетамол. Запивала водой из бутылки, которая стояла на полу рядом с диваном. Температура не падала. Тридцать девять и шесть. Тридцать девять и восемь. В какой-то момент я перестала смотреть на градусник. В какой-то момент перестала тянуться за водой и потолок начал плыть, и стены поехали, а я подумала что, кажется, надо всё-таки позвонить. Телефон лежал на столе. В двух шагах. Но два шага — это было далеко. Это было очень далеко.

А потом — девятнадцатый шотландский век. Ни тоннеля. Ни света в конце. Ни ангелов с крыльями, ни чёрта с рогами, ни голоса, произносящего торжественно: «Полина, ты избрана для великой миссии». Ничего этого не было. Просто потолок саратовской квартиры сменился деревянными балками незнакомой комнаты, и надо мной склонилось чужое лицо, и чужой голос говорил чужие слова, и я ничего не понимала, и было холодно, и пахло сыростью и травами, и я подумала тогда: ну вот, бред, галлюцинации, скоро пройдёт, сейчас парацетамол подействует.

Парацетамол не подействовал. Не прошло.

И вот я здесь. Сижу в беседке, обнимаю женщину, которая думает, что я её дочь, и знаю, что никогда — слышите, никогда — не скажу ей правду. Потому что правда такова: её дочь умерла от лихорадки. По-настоящему умерла. А в её тело вселилась чужая женщина из будущего, которая тоже умерла — от гриппа, в одиночестве, на продавленном диване, в квартире на третьем этаже без лифта, с пустой бутылкой воды на полу и непрочитанными сообщениями в телефоне.