Книга Бедная родственница, страница 39 – Лина Хост

Матушка сидела на скамейке в беседке, сложив руки на коленях. Она смотрела прямо перед собой, на кусты роз, но взгляд ее был направлен куда-то сквозь них. Она не шевельнулась, когда гравий хрустнул под моими туфлями, не повернула головы, когда я со стуком поставила поднос на столик.

Мне стало по-настоящему страшно.

— Матушка? — позвала я тихо, наливая чай в чашку. Руки у меня чуть дрожали. Инсульт? Сердце? Что-то с давлением? Как в этом чертовом девятнадцатом веке вызывают скорую? Никак. Пускают кровь и молятся.

— Матушка, выпейте чаю. Вы побледнели. Вы не заболели?

Она медленно, очень медленно повернула ко мне лицо. В ее глазах была такая глубокая, застарелая тоска, что я задержала дыхание.

— Если бы Джеймс не умер, — сказала она вдруг. Голос ее был сухим, как осенний лист. — Ему сегодня исполнилось бы ровно столько же, сколько Эдвину. Тридцать три.

Я замерла с чашкой в руках. Не муж. Мужа звали по-другому, я видела документы. Джеймс — это сын. Ее сын. Мой… брат.

Я опустила чашку на блюдце, боясь, что расплескаю чай. Я жила в этом теле, носила это имя, спала в одной комнате с этой женщиной в старом холодном доме, и я даже не знала, сколько у матушки Эммы было детей. Сколько раз она была беременна? Сколько раз она рожала? Сколько крошечных гробиков она опустила в землю?

Джеймс. Умер ли во младенчестве от горячки? Или его забрала чахотка, когда он был подростком? Или он упал с лошади?

В этом веке смерть не была чем-то далеким, спрятанным в белых стерильных палатах больниц. Смерть ходила рядом, сидела за столом, заглядывала в детские колыбели. Люди постоянно кого-то теряли. Умирали от простуды, от царапины, от родов, от сквозняка. Жизнь была хрупкой, как тончайший фарфор, и разбивалась так же легко.

Матушка смотрела на свои пустые руки, на узловатые пальцы, лишенные спиц, и я вдруг поняла. Поняла так ясно, что мороз продрал по коже.

Может быть, именно поэтому они так жили. Может быть, поэтому здесь так быстро влюблялись, так поспешно женились, так стремительно делали предложения после пары танцев на балу. Не из-за глупости. Не из-за легкомыслия. А чтобы успеть.

Успеть пожить. Успеть оставить после себя кого-то. Успеть прикоснуться к кому-нибудь, пока горячка или оспа не забрали тебя или твоего любимого в сырую шотландскую землю. Время здесь текло иначе — оно утекало сквозь пальцы, и нужно было спешить жить.

Я молча пододвинула к матушке чашку с горячим чаем. И так же молча, нарушая все правила приличия, не спросив разрешения, села рядом и крепко обняла ее за плечи, прижавшись щекой к ее колючему серому платью.

Она вздрогнула, но не отстранилась. Только вздохнула и наконец потянулась к чашке.

Мы сидели так долго. Ветер шевелил розовые кусты, и лепестки падали на дорожку, белые и розовые, как конфетти на чьей-то давно отгремевшей свадьбе.

Матушка молчала. Я молчала тоже. И думала о том, что никогда ей не скажу. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Ни на смертном одре, ни под пыткой, ни в бреду. Никогда не признаюсь, что её Лиззи умерла.

Потому что если посчитать, то выходило страшное. Леди Эмма Макгрегор потеряла мужа. Потеряла Джеймса — сына, которому сегодня исполнилось бы тридцать три. Потеряла, возможно, ещё кого-то, о ком я не знала, чьи имена были с нежностью вышиты на подушках или выбиты на камнях где-то на маленьком деревенском кладбище на севере. И последнее, что у неё оставалось, — Лиззи. Единственная выжившая девочка с серыми глазами и тихим голосом, которая слушалась, не спорила, вязала вместе с матерью и никогда не говорила за обедом про виски.